01:32 

ЯНТАРЬ И СТАЛЬ

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Название: Янтарь и сталь
Автор: sillvercat
Жанр: Романс
Рейтинг: R
Категория: гет
Размер: миди
Пейринг/Персонажи: Жуков/Инга
Краткое содержание: Жуков, самый старший на курсе, подминает под себя всех студентов, кроме насмешливой и язвительной Инги. Его шанс поиметь эту штучку-дрючку появляется, когда их нечаянно запирают на институтском чердаке...
От автора: Мой постоянный пейринг в этот раз вымотал так, что я поклялась больше не писать его. Какое-то время)))
По соционике: Жуков (и есть Жуков)/Гексли (Инга)

Примечание Это исполнение заказа Shirhen в 10-м туре на соционик-фик.
www.diary.ru/~socionicfics/p169163848.htm
Предупреждение: как обычно – нецензурщина и прочая похабщина)))



* * *
– Тебе что, эту чёртову дверь слабо просто выбить?!
– Может, и не слабо. А зачем? Меня всё устраивает.
– Да что, что тебя устраивает, придурок?!
– А ты такая умная и не догадываешься? То, что ты наконец попалась, птичка.
Она судорожно сглатывает – даже в полутьме Жуков видит, как вздрагивает её хрупкое горло, как отчаянно пульсирует жилка на шее. Он прищуривается, от всей души наслаждаясь этой минутой – шебутная языкатая штучка, донимавшая его весь семестр, наконец-то дрожит перед ним.
Ради этого стоило оказаться под замком на институтском чердаке.
Он был старше всех на курсе, восстановившись после армии, и практически все сопляки и соплячки сразу же признали его авторитет.
Кроме этой... штучки-дрючки.
Которая то язвила, то фыркала в его сторону, сверкая строптивыми глазищами.
Ну вот и довыпендривалась.
– Это что, твои дружки подстроили, так?
Её голос вздрагивает и срывается, но кулачки гневно сжаты, а янтарные глаза мечут молнии.
А штучка-то с огоньком!
Он довольно усмехается, предвкушая отменное развлечение.
– А ты храбрая, детка.
– Я тебе не детка, подонок!
Жуков подходит на пару шагов – она невольно пятится, до тех пор, пока не упирается спиной в пыльные балки.
– Не советую мне хамить, детка.
Его спокойный низкий голос звучит очень тихо, но ей кажется, что он прокатывается эхом по всему этому проклятому чердаку.



– Только ты всегда можешь всем хамить, да? Я спрашиваю – это твоих рук дело?
Он отвечает – не сразу:
– Если б мне понадобилось тебя подловить, то уж точно не здесь. Но раз так получилось, то сойдёт.
– Что… сойдёт?
Она тонко вскрикивает, когда Жуков молниеносным движением хватает её за руку и подтаскивает к себе.
– А вот что.
Её губы – такие нежные и свежие, будто никогда не знали ни табака, ни коньяка, ни мужика. Ухмыльнувшись этой нечаянной рифме, он наконец отпускает девчонку, и она отпрыгивает в сторону, как заяц, тяжёло дыша и прикрывая ладонью вмиг вспухшие губы.
Глядя в её полные злых слёз глаза, Жуков чувствует, что совершенно готов и решает не тянуть, как бы хороша ни была эта игра.
Тем более что вся ночь впереди. Можно вдоволь наиграться.
Найти бы того, кто их тут запер – ящик водки поставить.
– Попробуй только тронь меня – я тебя посажу! Вот увидишь – посажу!
– Риск есть, – лениво соглашается он, снова оказываясь рядом с ней. – Но ты ж у нас гордая, детка, ты не захочешь, чтоб все узнали. А я никому не скажу. Ну же, раздевайся. Хватит целочку из себя корчить. Не пожалеешь.
– Какой же ты мудак, Жуков!
Она лихорадочно озирается. Бежать – некуда, кричать – некому. Вахтёр Степаныч, он же сторож, далеко внизу, пьёт чай в своей каморке.
И этот подонок прав – она не пойдёт потом в милицию. Это унизительно, так же унизительно, как то, что он хочет сделать с ней.
– Между прочим, беспорядочные половые связи ведут к СПИДу, – громко заявляет она вдруг, и Жуков сперва ошеломлённо моргает, а потом хохочет.
– А ты мне нравишься, детка, чесслово. У меня на всякий случай всегда с собой пачка гандонов, чтоб ты знала. Ладно, хватит уже болтать…
Он снимает пиджак и бросает его на пол. Потом опять вмиг оказывается рядом с нею и опрокидывает навзничь. Как он, такой здоровенный, может двигаться так быстро?
Она задыхается в стальных тисках его рук, бьётся и выворачивается, ловит ртом воздух. Он снова властно впивается губами в её рот, и она, изловчившись, кусает его за нижнюю губу, с какой-то яростной радостью чувствуя на языке вкус его крови.
– Вот сучка! – Жуков встряхивает её, ещё и ещё раз, как напроказившего котёнка. Вытирает ладонью рот и смеётся: – Вампирша, бля…
И снова стискивает её безжалостной хваткой. Одна его рука жадно шарит по её груди под блузкой, вторая уже задирает вверх узкую юбку. Колготки трещат.
– От Парижа до Находки… м-мы на всех… порвём колготки… – бормочет она, пытаясь отпихнуть его ногами. – Пусти, скотина! Пус-ти!
Она снова слышит его рокочущий смех:
– Прикольная ты девка! Не трепыхайся, бесполезно же. Я куплю тебе новые колготки. Кучу колготок.
– И тысячу новых курток… – она уворачивается. – Иди ты знаешь куда?!
Он опять вздрагивает от смеха.
– Это ты сейчас пойдёшь… вот сюда… Ну же, детка, не дури...
Она вдруг действительно перестаёт сопротивляться и только тяжело дышит. Красивая, как никогда – с этими тёмными блестящими волосами, в распахнутой блузке, где белеет маленькая грудь.
– Ладно. Ладно... Подожди. Дай, я сама разденусь, пока ты мне всю одежду не испортил, придурок здоровый. Слышишь, ты!
Он нехотя отодвигается и встаёт, не спуская с неё своих серо-стальных прищуренных глаз. Взгляд, как у волка.
Она тоже подымается, встряхивает растрёпанными волосами и медленно расстёгивает молнию на юбке. И даже улыбается вдруг дрожащими губами:
– Стриптиз – только для тебя!
Узкая юбка сползает вниз, и Жуков впивается взглядом в её длинные ноги и крохотную полоску трусиков под разорванными колготками.
В следующее мгновение её нога устремляется ему в пах. Он чудом успевает развернуться, но всё равно сгибается пополам, отчаянно матерясь.
Когда он наконец выпрямляется, её уже нет рядом. В дальнем углу чердака что-то брякает. Люк, ведущий на крышу.
– Стой, дура бешеная, куда?! Сорвёшься!
Бормоча ругательства, он тоже вылетает на скользкую крышу, освещённую только светом уличных фонарей. И застывает.
Её фигура темнеет неподалёку – тонкие руки расставлены в стороны, балансирует, еле удерживая равновесие.
Дура, ну что за ёбаная дура!
– Сюда иди. Быстро! Слышишь?
– Это ты меня послушай, – голос её совершенно спокоен. – Ещё шаг – и я прыгну. Я не шучу.
– Очумела?!
– Я сама собой распоряжаюсь. Всегда. И сейчас распоряжусь. Так, как хочу я. А не ты.
Жуков неожиданно понимает – а ведь и правда прыгнет.
Он изрыгает трёхэтажное ругательство и, резко развернувшись, стремглав возвращается к чердачной двери. Хер знает, кто там её запер снаружи, но эта чумная была права, когда говорила, что выбить её нетрудно.
Пара яростных ударов ногой в замок, и тот вылетает вместе с куском выкрошившейся стены.
Тяжело дыша, Жуков вываливается на площадку перед чердаком и с минуту прислушивается.
Вахтёр, пень глухой, слава Богу, не идёт.
И эта ведьма – тоже.
Твою мать, она что, издевается?!
Он снова вылетает на крышу, грохоча башмаками.
И холодеет – её нигде нет.
Жуков лихорадочно обшаривает глазами всё вокруг и наконец замечает её скорчившуюся в комок фигурку.
– Иди сюда, дура, не трону! – орёт он во всё горло.
– Я боюсь, – голос её едва слышен.
– Не трону, говорю! Ну!
– Я… высоты боюсь…
Бля, да что же это за наказание такое…
У него уже нет даже ругательств. Осторожно ступая по скользкому шиферу, он подходит к ней и махом сгребает её, прижимает к себе.
Она совсем лёгкая и совершенно ледяная. Руки-ноги – как сосульки, зубы стучат.
Господи, ну что за бешеная дура!
– Зою Космодемьянскую из себя корчишь? – хрипит он, ставя её на пол чердака и накидывая на плечи свой пиджак.
– А ты даже знаешь, кто это? – интересуется она срывающимся, но язвительным голосом, нашаривая на полу свою юбку.
– – Да пошла ты…
Ему отчаянно хочется оказаться как можно дальше от проклятого чердака.
Найти бы того козла, кто их тут запер – и все зубы пересчитать.
Жуков подхватывает девчонку под мышку, и она, конечно, шипит:
– Пусти!
– Заткнись! – цедит он сквозь зубы, грохоча вниз по лестнице, по всем четырём этажам, мимо каморки вахтёра, едва замечая на ходу его разинутый рот. Завтра надо ему пятихатку сунуть, чтоб молчал, старый глухой пень. Тут хоть пол-института изнасилуй, он ни хера не услышит. Нахер такие вахтёры нужны!
Спустившись с крыльца, Жуков нашаривает в кармане мобильник, набирает номер:
– Алло, девушка! Такси к политену. Да, сейчас.
Пока он разговаривает по телефону, пока они ждут такси, она молчит, смотрит себе под ноги, плотно завернувшись в его пиджак.
Когда тачка наконец подъезжает, Жуков запихивает девчонку на заднее сиденье, суёт таксисту деньги и захлопывает дверцу, успев увидеть в полутьме салона её блестящие огромные глаза.
Никогда у него на душе не было так погано – даже в армейской учебке.
И курить хочется так, что уши пухнут. Сигареты, конечно же, остались в кармане пиджака.
Твою мать.
Он проходит несколько кварталов, даже не ёжась от пронизывающего апрельского ветра, пока ему не попадается круглосуточный ларёк, потом проходит ещё пару кварталов до дома. Сидит на балконе, пока не заканчиваются сигареты. И уже перед рассветом валится, не раздеваясь, на диван.
Какой же ты мудак, Жуков.

Он заставляет себя пойти в институт только к полудню. Какие сегодня там пары? А, насрать.
Глухой пень Степаныч принимает пятихатку с благодарностью. Ещё бы!
На парах её нет, на семинаре по её любимой журналистике – тоже. Дома небось валяется – с крупозным двусторонним.
А, бля…
В третий раз проходя мимо актового зала, он вдруг прислушивается.
– Чего это тут у вас? – хмуро спрашивает он у болтающегося неподалёку первокурсника.
– «Студенческую весну» репетируют. Ну, фестиваль весенний, – пожимает тот плечами.
Жуков толкает дверь.
Она стоит на сцене – в чёрном свитере под самое горло, – ещё бы, синяки остались небось, – и в чёрной же юбке до пят.
Монашка бешеная. Пелагея чёртова.
Какой-то пацан из-за кулис выносит ей гитару.
О, мы ещё и поём!
И какого чёрта он топчется здесь, дурак, не в силах уйти?!
А потом он совершенно прирастает к полу.
– Разложила девка тряпки на полу,
Раскидала карты-крести по углам,
Потеряла девка радость по весне,
Позабыла серьги-бусы по гостям…
По глазам колючей пылью белый свет,
По yшам фальшивой тpелью белый стих,
По полям дыpявой шалью белый снег,
По yтpам yсталой молью белый сон.
Развеpнyлась бабской пpавдою стена,
Разpевелась-pаскачалась тишина.
По чyжим пpостым словам, как по pyкам,
По подставленным ногам, по головам…


И по ушам, и по глазам, и по голове.
По тупой его недоделанной башке.

– Кто под форточкой сидит – отгоняй ,
Ночью холод разогнался с Оби.
Вспоминай почаще солнышко своё…
То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит…


Голос её отзвучал, первокурсники засвистели и заорали.
Что они понимают, сопляки…
Он словно очнувшись, отрывается наконец от стены и шагает прочь.
– Жуков! – Её голос так и бьёт в спину. – Подожди! Ты куда?
Куда-куда… В Караганда.
Она подлетает, как ни в чём не бывало, – янтарные глаза блестят, – и пихает ему в руки пакет.
– Твой пиджак, я почистила, держи.
Господи помилуй! Его аж передёргивает.
– Ты чего? – Она вскидывает глаза, всматриваясь в его лицо. – Ты прямо весь чёрный какой-то.
Ну сил же никаких нет!
Жуков хватает её за локоть, но тут же разжимает пальцы, будто обжегшись:
– Что ты такое вообще городишь? – сквозь зубы цедит он.
– А что? Кстати, ты насчёт презервативов не соврал…
Он садится на подоконник и закрывает глаза.
– Ты б их ещё посчитала!
– А я посчитала. – Беззаботный переливчатый смех. – Три пачки по три штуки. Ты о себе высокого мнения, я это и так знала…
То ли кулаком по подоконнику вмазать, то ли затылком об стену навернуться?
– Ну чего ты, чего? – Потемневшие глаза совсем близко. – Я тебя прощаю.
Выматериться? Тряхнуть её за плечи, чтоб язык прикусила? Снова впиться губами в этот припухший запёкшийся рот?
– Между прочим, я всегда получаю то, что хочу получить, – хрипло и медленно говорит Жуков. – Чтоб ты знала.
– Это ты меня вроде как напугать пытаешься? – щурит она янтарные глаза. – Так вот, я тоже всегда получаю то, что захочу. Чтоб ты знал.
Они долго смотрят друг на друга. Янтарь и сталь.
– Ты захочешь – меня, – говорит он наконец уверенно.
– Посмотрим, – отвечает она легко.

«А в потресканном стакане старый чай,
Не хватило для разлету старых дел.
Фотографии - там звездочки и сны.
Как же сделать, чтоб всем было хорошо?»



* * *

Вскоре Жуков узнаёт про неё всё. Ну, почти всё. Она снимает хату где-то на окраине, вдвоём с подружкой, чтоб подешевле. У неё сейчас нет парня. Точнее, парней – толпы, как и девчонок, дела которых она разруливает, с которыми вместе сидит в пиццериях и кофейнях, бродит по театрам и концертам. Но это – именно толпы. А не тот один, которого она выбрала.
Но, даже если б она и выбрала, Жуков не оставил бы сопляку ни единого шанса.
Он всегда знает, где она и что она.
Хотя и перевёлся на заочку – хватит дурака валять, надо зарабатывать.

Вот она летит по ступеням, – глаза сияют, распущенные волосы плещутся на ветру, – и Жуков, невольно вздохнув, подымается со скамейки:
– Привет.
– Привет, – тонкие брови вскинуты, на губах удивлённая улыбка.
– Пойдём куда-нибудь, посидим, – предлагает он небрежно, хотя напряжён и собран, как перед полосой препятствий. – Поболтаем немного. А?
Она задумчиво сжимает губы, вкус которых ему так хорошо знаком:
– Только недолго, ладно? У меня дел… – и весело машет ладонью, показывая, сколько их.
– У тебя всегда дел, – бурчит он, подхватывая её под локоть.
В ближайшей кофейне он заказывает ей пирожное и капучино, себе – чёрный кофе, и терпеливо ждёт, когда она ответит на очередной звонок. Она заканчивает разговор, положив свой крохотный мобильник рядом на стол, и Жуков невозмутимо прихлопывает его ладонью, отключая, чтоб заткнулся хоть ненадолго.
– Эй! – она негодующе выхватывает мобильник у него из рук и снова включает.
– Ты пришла поговорить со мной, – с нажимом отзывается Жуков, глядя на неё исподлобья, и она, наконец вздохнув, снова жмёт на кнопки и бросает телефон в сумочку:
– На беззвучку поставила, потом посмотрю, кто звонил.
Он спрашивает какую-то ерунду про институт, преподов и однокурсников, – как будто ему это интересно, – и только смотрит и смотрит, как она оживлённо рассказывает, то и дело заправляя за ухо блестящую прядь и бурно жестикулируя, как отпивает из чашки и слизывает следы от молочной пенки над верхней, чуть вздёрнутой губой...
– Ты не слушаешь, – вдруг говорит она удивлённо, без упрёка. – И ты так смотришь…
– Как? – усмехается он, прекрасно зная – как.
– Как волк из засады, – отвечает она спокойно.
– Боишься, Красная Шапочка? – Жуков снова усмехается, прихлебывая кофе.
– Нет, – она качает головой, и он точно знает – не врёт. Действительно не боится. – Просто…
– Неприятно?
– Нет. Непривычно.
Он хмыкает, довольный, и едва не давится кофе, услышав её вопрос:
– Ты в Чечне служил?
Брови её напряжённо сдвинуты, потемневшие глаза глядят испытующе.
– Нет. Почему ты решила?
Она пожимает плечом и не отвечает.
– В Дагестане, – неожиданно для самого себя говорит Жуков. – Хотел остаться по контракту, но…
– Но? – и смотрит всё так же внимательно.
– Надоело, – он залпом допивает кофе и знаком подзывает официантку, чтобы принесла ещё.
– Жуков…
– М?
– Ничего, что я тебя по фамилии зову?
– Мне нравится. Фамилия что надо, – он откидывается на спинку узкого диванчика, – рассчитанного, наверное, на тех дохляков, которые тут с нею обычно сидят, – вытряхивает из пачки сигарету, щёлкает зажигалкой и спохватывается. – Я закурю?
– Кури, – рассеянно соглашается, глядя на него всё так же задумчиво. – Ты зачем на заочное перевёлся?
– Фирму открыл, – небрежно бросает он. – Цветмет, ну и разно-всякое по мелочи.
Спустя двадцать минут Жуков ловит себя на том, что рассказывает ей про бизнес-план, бухгалтерию, пиар и другую лабуду, что слушает её советы, и что советует она дело. Он смотрит, как она что-то азартно рисует для него на страничке, вырванной из блокнота, – какой-то график, что ли, – смотрит на её изящную руку и тонкие пальцы.
– Что? – она вскидывает голову.
– Ничего. Ты такая… – он обрывает себя на полуслове, но под её вопрошающим взглядом нехотя продолжает: – Как бабочка. – И после паузы: – Железная бабочка.
Она ошеломлённо моргает, а потом улыбается, качая головой:
– Ну знаешь ли…
– Ты хрупкая, – зачем-то поясняет он. – Кажешься хрупкой. А на самом деле…
– На самом деле я броненосец. Практически «Потёмкин», – серьёзно подсказывает она и, не выдержав, прыскает. – Мне такого ещё не говорили!
– Конечно, – невозмутимо соглашается он.
– Жуков! – Она вдруг вскакивает и легко засовывает бумажку с рисунком ему в нагрудный карман. – Слушай, Жуков, мне сейчас край как надо на одни посиделки, я там обещала спеть. Пошли вместе?
Он вспоминает, что ему тоже край как надо в налоговую. И тут же забывает. И – кивает.

* * *
– Рости же, та роза, рости же, той мак.
Любив я дівчину, як панський козак.
Циганочко моя, морганочко моя,
циганочко смуглявая, чи любиш ти мене?
Циганочко моя, морганочко моя,
циганочко смуглявая, чи любиш ти мене?


Последняя её песня на этом чёртовом квартирнике, и Жукова разрывает между желанием слушать её без конца и желанием побыстрее увести её отсюда. Все они тут, сосунки сраные, пялятся на неё, разинув рты. А голос её достаёт до самых печёнок, наизнанку выворачивает.

– Що то за бандура, що не уміє грать?
Що то за дівчина, що не вміє кохать?
Циганочко моя, морганочко моя,
циганочко смуглявая, чи любиш ти мене?
Циганочко моя, морганочко моя,
циганочко смуглявая, чи любиш ти мене?


Да что же это за наваждение такое?
Вокруг опять восторженно хлопают и свистят, как идиоты, и чей-то голос над ухом орёт:
– Инга, станцуй! «Цыганочку»! Инга!
И все подхватили:
– Ин-га! Ин-га!
Уроды.
Солнечно улыбаясь, она кивает и выходит на середину комнаты, помахав рукой, – мол, расступитесь.
И летит по кругу, летит, поводя плечами, пристукивая каблуками – под гитарный перезвон и ритмичное прихлопывание. Тонкая, гибкая, длинноногая. Вся – музыка.
Птица. Даже не бабочка – птица.
И тут он скорее не слышит, а угадывает сзади шёпот – два поддатых голоса.
– Эти б ноги – да мне на плечи!
– Да-а, Лёха, я бы вдул…
И хохоток.
В глазах у него враз темнеет.
В следующее мгновение он сталкивает лбами обоих прыщавых уёбков – так, что раздаётся треск. А ещё через мгновение – разбивает в кровь поганые рожи.
Музыка обрывается.
– Чего ты, чего… – скулит один из сосунков, резво отползая на заднице прочь.
Второй тонко всхлипывает, из-под пальцев, которыми он судорожно зажимал лицо, текут красные сопли.
– Жуков!
Инга бросается к ним.
Жуков, Жуков…
Он видит её расширившиеся от гнева, как тогда на чердаке, глаза и молча шагает к дверям.

* * *
Конечно же, он опять сидит на скамейке в институтском скверике. Большой, угрюмый, упрямый. Сильные руки сцеплены в замок на колене.
Сила есть – ума не надо.
Нет, ума у него хоть отбавляй, это-то как раз и обидно.
Инга подавляет желание вернуться в библиотеку и, гордо вскинув голову, идёт через сквер.
Он поднимает стальной свой, волчий взгляд и медленно встаёт, когда она молча проходит мимо. Цедит вслед вполне предсказуемое:
– Эти… сами нарвались.
– Да, конечно, – кидает она через плечо, не оборачиваясь.
– Они же тебя оскорбили, – продолжает он тоже предсказуемо, догоняя её двумя шагами.
– А ты у нас прямо галантный кавалер, настоящий жентмун, – ядовито отзывается она, цитируя Скарлетт и злорадно дожидаясь, что на последнем незнакомом слове он зависнет.
Жуков невозмутимо пропускает мимо ушей все слова, знакомые и незнакомые:
– Козлов надо учить.
– А тебя? – Инга резко останавливается, так, что он почти натыкается на неё, но успевает отпрянуть – да уж, реакции у него молниеносные. – Тебя кто-нибудь так учил?
Он молчит, но от его усмешки её пробивает холодная дрожь.
Она запальчиво продолжает, обхватив себя за локти:
– Тебе же нравится это – так людей… учить?
Он начинает злиться – ходят желваки на скулах, стальные глаза темнеют, но голос всё так же лениво-насмешлив:
– Козлов вонючих, а не людей. С ними по-другому нельзя. И я умею это делать. А всё, что ты умеешь делать – то нравится делать, детка.
Детка!
Она сжимает кулаки:
– Ты Свидригайлов, вот ты кто, понял?
Конечно же, не понял, и на этот раз ей удаётся стереть с его лица эту наглую ухмылочку:
– Это что ещё за хрен?
– Достоевского почитай! – советует она ехидно, вновь отворачиваясь и направляясь к автобусной остановке.
Жуков уже не догоняет её, а только бросает вслед:
– Ага, щас! Читать вот только научусь.
Последнее слово всегда должно оставаться за ним.

* * *
Достоевского почитай, бля!
Чистоплюйка чёртова.
Всё, к ебеням. Хватит.
Бегает за девчонкой как восьмиклассник. Портфельчик ей ещё поднеси, дурак!
Неделю он не ходит к институту и разруливает свои дела, которых под сраку накопилось. И общак оборзел, требуя долю. И налоговая подступает к горлу. И разномастные чиновники хотят свой кусок урвать, мать их за ногу…
Всю следующую неделю он разбирается с делами.
И ещё одну.
И ещё.
А ещё через неделю его убивают.

* * *
Жуков лежит навзничь в собственном подъезде, и его рот полон собственной крови. Эта же кровь тёплой лужицей собирается у него под боком, и её всё больше.
Надо же, подловили, суки.
Объяснили, что почём.
Он силится крикнуть, но с непослушных губ срывается только хрип.
Два ножевых, одно по касательной по рёбрам, зато второе – точно в лёгкое.
Кое-как дотянувшись до кармана, Жуков неуклюже вытаскивает мобильник, стараясь не выронить. Слишком торопливо шмонали, сявки, не нашли.
Он нажимает номер на быстром наборе и устало закрывает глаза.
– Алло! – в её голосе, как всегда, улыбка. Будто бы неизвестно чей звонок не поднимает её в три ночи. – Алло! Я слушаю.
«Это я тебя слушаю», – хочет сказать он, но снова лишь невнятно хрипит.
– Я слушаю! – нетерпеливо повторяет она. – Кто это?
Кое-как ему удаётся выдохнуть её имя. Кровь пузырится на губах. Солёная.
– Жуков, это ты, что ли? Ты что, пьян? Ты где?
– У себя… в подъезде, – он сплёвывает кровь. Нарастающий звон в ушах заглушает её голос. – Меня тут… убивали.
Пальцы разжимаются, телефон брякается на пол.
Всё.
Темнота.

Белый потолок, яркий свет, громкие голоса. Воняет лекарствами, и во рту будто кошки насрали.
Значит, больница.
Значит, ещё живой.
Жуков еле-еле разлепляет тяжёлые веки. В глазах колко.
Он пытается проморгаться и обнаруживает, что в сгибе локтя торчит игла, а сбоку от койки – капельница.
Сзади у изголовья маячит что-то белое.
– Пить… – хрипит Жуков, и чьи-то пальцы, осторожно касаясь его спёкшихся губ, суют ему в рот трубочку. В пересохшее горло льётся вода.
Наконец-то!
– Не торопись.
Её голос дрожит.
Твою же ж мать…
– Ты охренела? – интересуется он, стараясь не морщиться от разом ударившей режущей боли в груди. – Ты чего здесь… делаешь?
–Да так, знаешь, потусить пришла! – Голос её дрожит всё сильней. – Узнала твой адрес у Андрея с Диманом, вызвала ментов и скорую в твой чёртов подъезд, ты его весь кровью залил, кстати! И приехала сюда! У тебя же родственников нет! А тебе операцию сделали!
– А я тебя не просил, – откликается он со всей невозмутимостью, на какую способен.
– Зачем ты мне позвонил тогда?! – шипит она, блестя мокрыми глазами.
– Голос хотел услышать, – честно отвечает он.
– Услышал? Доволен?!
– Ещё как, – бормочет он, облизывая губы, опять пересохшие. – Ты ж теперь будешь меня навещать. Ухаживать за мной. Ты же добрая. Прямо как ангел…
– Я тебе не какангел, Жуков! – Она подлетает к дверям, на ходу сдирая с себя белый халат и чуть не сбивая с ног пожилую медсестру в очках. – Где вы ходите? У него капельница кончается!
– А вы что тут вообще делаете? – ощетинивается та в ответ, поправляя очки. – Это интенсивная терапия! Кто вас сюда пустил? Вы его родственница?
– Да! – отвечает Жуков.
– Нет! – одновременно с ним выпаливает Инга и хлопает дверью.
Смеяться чёрт знает как больно, но он не может удержаться и утыкается головой в подушку.

Инга перезванивает на следующее утро, и Жуков улыбается, выпрастывая мобильник из простыни.
– Ты как? – ворчливо осведомляется она.
– Через неделю слиняю из этой богадельни, – весело рапортует он.
– С ума спятил, что ли! – кричит она возмущённо, и он хмыкает, прижимая локтем забинтованный бок. – И ничего смешного!
– Да я не смеюсь… – Он прикусывает губу.
– Тебе принести что-нибудь?
– Сигарет и Достоевского.
– Жуков…
– М?
– Я тебя убью, – она бросает трубку.
Да, те козлы, которые его подкололи, конечно, заплатят отступные, но много он требовать не будет. За такое вот удовольствие он сам готов платить.

* * *

Его выписывают на двенадцатый день, а ещё через три дня он снова курит в институтском сквере. Новый вишнёвый «форд» припаркован у обочины.
– Покатаемся, детка? – завидев Ингу, Жуков распахивает дверцу и подмигивает.
– Ты… – запальчиво начинает она, но не выдерживает и смеётся. – Ох, Жуков, ну что же ты такой…
– Особенный? Я знаю, – он захлопывает дверцу и резко берёт с места.
Инга пристёгивается и с любопытством оглядывает салон, опускает стекло, тычет пальцем в забавную собачку на приборной панели и ойкает, когда та начинает кивать головой.
– Когда ты купил машину?
– Вчера, – он включает аудиосистему, и из динамиков раздаётся голос Расторгуева: «Атас! Веселей, рабочий класс, танцуйте, мальчики, любите девочек…». То, что доктор прописал. – Я в порядке, – говорит он, упреждая следующий вопрос. – И даже Достоевского твоего прочитал.
– Когда успел?
– Содержание пересказать? – усмехается он краем губ. – Мясник он, твой Фёдор Михайлович, такой же, как я… Человека ещё похлеще разделывает.
– Ну что ты несёшь, Жуков!
– Да ничего, – пожимает он плечами. – И безо всякой жалости разделывает, между прочим. Видала, что он со своим Мышкиным сделал? С Настасьей этой, с Рогожиным? Он вообще людей не любит. И боится, вот что я тебе скажу. Фигня это всё, что он там гуманист и всё такое.
Инга молчит, только моргает. Потом качает головой:
– Глубина твоего литературоведческого анализа просто потрясает. Не знаю, что и сказать.
– А чего болтать без толку? – Он лезет в карман куртки. – У него там все тоже – болтают, болтают… Интеллигенция гнилая. Убил – и убил, чего болтать? На, держи.
– Что это? Для чего?
– У тебя вроде детский дом есть какой-то подшефный. Вот и купи, чего им там надо. Я давно хотел тебе отдать, но ты ж психанула тогда.
– И сейчас психану! Чёрт, Жуков, ну что ж ты такой, Господи! Что ты мне эту пачку баксов пихаешь, как… как какой-то шлюхе у шеста в ночном клубе!
– Шлюхе у шеста я столько не пихаю, – он тоже начинает заводиться, притормаживает у обочины. – И не тебе, а детишкам. На молочишко. Как подлинный гуманист. А не Свидригайлов какой-нибудь. Чего ты злишься-то?
– Я не злюсь! – Она беспомощно всплёскивает руками, но потемневшие было глаза снова проясняются. – Ладно. Ладно, если ты так хочешь. Только я твоих денег не возьму. Мы сейчас поедем по магазинам и выберем всё, что надо, а потом отвезём в приют. У тебя есть время?
Да хоть до второго пришествия.

* * *
К концу их вояжа багажник «форда» едва захлопывается: мячи волейбольные и футбольные, настольные игры, канцелярия и детские книжки в больших коробках. В салоне – плоский телевизор, дивидюк, куча дисков с мультиками и куча игрушек.
Садясь за руль, Жуков раздражённо отпихивает локтем огромного лохматого медведя, и аж подскакивает, когда тот сиплым басом заводит: «От улыбки хмурый день светлей…»
– Что за нах..?
– А ты хочешь, чтоб он пел «Батяня-комбат»? – прерывающимся голосом спрашивает Инга, и, не выдержав, прыскает.
– Я хочу, чтобы он заткнулся, – бурчит Жуков, упорно проталкивая дурацкого медведя подальше в салон. – А, чёр-рт!
Теперь начинает петь голубая плюшевая лошадь.
«Every night in my dreams I see you, I feel you…»
Сраный «Титаник»!
– Ты уверена, что детям нужны такие игрушки? – хмуро спрашивает он, но Инга только машет на него руками, захлёбываясь смехом.
– Ой, Жу-уков, я сейчас умру-у… не могу-у…
И вдруг замолкает, встретив его пристальный взгляд:
– Что?
– Ничего.

В приют они приезжают как раз после ужина. К машине враз сбегается толпа детворы – от прыщавых подростков до едва ковыляющих годовичков. Какой-то пятилетка хватает начавшего радостно петь медведя-дауна и прижимает его к себе мёртвой хваткой. Мячи весело раскатываются по асфальту. Писк, гам, суматоха…
– Ребята, ребята! – пытается навести порядок директриса, сухопарая мадам лет сорока в строгом костюме, с причёской-пучком. И почему все училки так похожи друг на друга? – Екатерина Петровна, уведите свою группу в актовый зал!
Группа сразу же начинает реветь на разные голоса, и Жуков беспомощно оглядывается.
Инга подхватывает на руки хнычущую малышку с двумя смешными косичками и суёт ей в руки Барби из коробки:
– Мы тоже пойдём в актовый зал! Мы сейчас подключим там телевизор и будем смотреть мультики!
Наконец всё устаканивается. Жуков заканчивает отладку привезённых девайсов и отряхивает джинсы, на которых почему-то оказывается манная каша – откуда она, спрашивается, в актовом-то зале? Дети толпой усаживаются перед телевизором: кто на стульчики, кто на диван, кто прямо на пол, – и сияющая Екатерина Петровна загружает им диск с «Тачками». Инга рисует что-то в альбом девчушке с косичками, которая сидит у неё на коленях.
Жуков отзывает директрису в сторону и говорит очень тихо:
– Уважаемая…
– Нонна Михайловна, – поспешно подсказывает та.
– Я хочу, уважаемая Нонна Михайловна, чтобы, когда мы приедем сюда в следующий раз, всё, что мы привезли сегодня детям, было у них, – раздельно и чётко произносит Жуков.
– То есть? – недоумённо хлопает глазами Нонна Михайловна.
Жуков ничего не объясняет. Если не дура – поймёт. Если дура… что ж, это будет её печаль.
В машине Инга падает на сиденье и сбрасывает туфли:
– Уф, устала… Я всегда здесь очень сильно устаю. Потому что жалко их ужасно. Ты как, Жуков? Ты же только что из больницы вышел, а я тебя замотала…
– Всё нормально, – обрывает он её. – И это моя идея была, если что.
– Да. Ты… ты такой…
– Сякой, – бормочет Жуков, прибавляя газу.
– Да, – она тихо улыбается. – Сякой. А о чём ты с Нонной Михайловной перед уходом разговаривал?
Он пожимает плечами и нехотя цедит:
– Предупредил её, чтоб барахло не разворовывали.
– Что-о?!
– А что такого?
– Ты… Да ты… – она лихорадочно нашаривает ногами туфли. – Останови машину! Сейчас же! Слышишь?
Он резко тормозит, так что её бросает вперёд, на лобовое стекло, и он едва успевает её подхватить. Инга отталкивает его руку, сверкая глазами и тяжело дыша:
– Ты её оскорбил, а она там всю жизнь работает, по семьям по этим наркоманским, по притонам детей собирает… Она там днюет и ночует! За такую зарплату…
– Да знаю я, знаю, какая у них зарплата, – досадливо морщится Жуков. – Потому и предупредил, чтоб не разворовывали. Ну чего ты опять психуешь? Ну хочешь, я им буду к зарплате доплачивать… в следующем квартале, с прибыли?
– Иногда, Жуков, я тебя ненавижу, – вдруг спокойно говорит она.
Он откидывается на сиденье. Начинает накрапывать дождь, «дворники» деловито снуют туда-сюда по мокрому стеклу.
– А иногда?
– Что «иногда»?
– Иногда ненавидишь, а иногда что?
Она на миг прикрывает глаза и не отвечает.
– Скажешь этой своей Нонне, что я тупой придурок, – советует Жуков, вытряхивая из пачки сигарету. – Что я ничего не смыслю в высоких материях и сюси-пуси разводить не умею. Зато у меня много денег. И будет ещё больше. Вот увидишь, она меня сразу простит.
– Отвези меня домой побыстрее, а? – тихо говорит Инга и снова закрывает глаза. – Извини, я больше не хочу ничего обсуждать. У меня голова очень болит. Я живу на Ильича, восемнадцать…
– Я знаю, где ты живёшь, – бросает он угрюмо.

* * *
Еще через неделю Жуков, опять как дурак, мрачно стоит в восторженной потной толпе сосунков на очередном бардовском фесте в родной альме-матери, мать её.
Битый час у него вянут уши от всякой сопливой мутотени. «Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно…»
А может, не гитары, а может, не изгиб.
Инга наконец появляется на сцене, и всю его злость снимает, как рукой.
Той рукой, которой она сжимает гриф пресловутой гитары.
И когда она наконец проводит пальцами по струнам и, подняв голову, вглядывается в зал, сердце у него ухает вниз.
Видит, точно видит, ведьма.
Чуть хрипловатый голос ударяет его под дых.
– Когда Достоевский был раненый
И убитый ножом на посту,
Солдаты его отнесли в лазарет,
Чтоб спасти там его красоту.
Там хирург самогон пил из горлышка
И все резал пилой и ножом
При свете коптилки семнадцать часов,
А потом лишь упал, поражен…


Жуков вспоминает, что надо дышать, только на гитарном проигрыше, и какой-то частью мозга удивляется, как это он сам не упал, поражён.

– А на следующий день под заутреню
Из центра приходит приказ
Вы немедля присвойте Героя звезду
Тому гаду, что гения спас…


Вот ведьма, ну что за ведьма…

– Так пускай все враги надрываются,
Ведь назавтра мы снова в строю,
А вы, те, кто не верует в силу культуры –
Послушайте песню мою!


Она улыбается в ответ на аплодисменты и свист, и лукаво показывает рукой на жюри, которое, наверно, запретило каждому участнику исполнять больше одной песни. Жуков видит всё это краем глаза, сосредоточенно протискиваясь за кулисы.
Стоящий там на стрёме плечистый пацан в чёрной майке открывает было рот, но, взглянув Жукову в глаза, быстро его закрывает. Жуков снисходительно хлопает его по плечу и протягивает руку вынырнувшей со сцены Инге:
– Привет.
– Привет, – чуть задыхающимся голосом отвечает она. – Что, слушал?
– Ага. Достоевский, значит.
– Ага, – передразнивает она. – И как?
– Ты ведьма, – говорит он серьёзно, и она улыбается, довольнёхонькая. – Поехали, покатаемся?
– То есть поругаемся?
– Покатаемся, – повторяет Жуков с нажимом.
– А фестиваль? А жюри?
– Да в жопу это жюри, все и так знают, что ты первая, – машет он рукой.
Инга покусывает нижнюю губу и вдруг решительно вручает гитару пацану на стрёме:
– Олежек, пусть у тебя пока побудет, я потом заберу.
Тот поспешно кивает, прижимая гитару к груди, как драгоценность.

Они сбегают по ступенькам, протолкавшись через курящих у входа студентов. Те с любопытством провожают их глазами, но никак не комментируют их уход.
Попробовали бы.
– Сейчас будет гроза, – озабоченно говорит Инга, поглядев в темнеющее небо.
– Да и пускай, – пожимает плечами Жуков. – Садись уже.
– Куда поедем?
– Да куда хочешь.
– Давай к реке?
На набережной ни души. Хотя нет, маячат отдельные упёртые рыболовы. В небе погромыхивает всё явственнее.
Инга сбрасывает босоножки и, держа их в руке, осторожно заходит в реку.
– И чего ты там забыла? – ворчит Жуков.
– Люблю воду, – отвечает она серьёзно. – Вода смывает всё. Она всегда меняется. Всегда движется.
«Как ты», – хочет сказать он.
Она заходит ещё дальше, подобрав подол, весело оглядывается. Глаза блестят, тёмные волосы волной рассыпаны по плечам.
Почему так щемит в груди?
Видать, всё-таки не долечился.
– Иди уже сюда! – сердится он. – Хватит!
Она послушно возвращается, обувается, держась за его плечо.
И тут небо раскалывает первая молния. И от удара грома через полминуты содрогается всё вокруг.
Инга ойкает и смеётся.
Они мчатся к «форду» и успевают нырнуть внутрь, прежде чем обрушивается ливень.
Жуков ведёт машину в центр. Ливень оголтело лупит по крыше, дождевая вода бурлит в стоках, а в лужах отражается свет от реклам.
Хотя какие там лужи? Море разливанное.
– Ты был на море? – спрашивает она вдруг, и он вздрагивает.
– Нет.
– И я никогда, – вздыхает она.
– Поехали? – брякает он.
Она смеётся, качая головой:
– Что, прямо сейчас?
– Нет, сейчас – в клуб.
– На девочек у шеста смотреть, что ли? – снова хохочет она. – Нет, останови лучше вот здесь!
Жуков паркует «форд» на стоянке у какого-то магазина и не успевает оглянуться, как она выскакивает из машины.
– С ума сошла?
– Жуков, ну чего ты, как старый дед, всё ворчишь и ворчишь! Тебе сколько лет? Двадцать пять? Ты когда в последний раз под дождём гулял?
Она дёргает его за рукав и опять хохочет – мокрая насквозь, в сумраке блестят только глаза и зубы.
Ведьма.
Плюнув на всё, он хватает её за руку, и они бегут вниз по улице, по щиколотку в воде, смеясь неизвестно чему.
– Ты сумасшедшая, – кричит Жуков на бегу. – Просто ненормальная!
– А то! – запыхавшись, гордо отвечает Инга, и они вновь заливаются смехом.
Ливень заканчивается внезапно, будто кто-то наверху закрутил кран.
– Ну-у… бы-ыстро как… – разочарованно тянет она и улыбается, выкручивая мокрые волосы, как бельё после стирки.
Жуков встряхивает головой, проводит рукой по лицу и озирается, будто очнувшись.
– Вот чёрт, да это же мой дом! – Он вдруг запинается. Сердце поворачивается в груди, глухо стукнув. – Зайдём? Обсохнем…
Инга запрокидывает голову и мучительно долго смотрит ему в глаза.
Промытый дождём янтарь.
– Пойдём, – наконец говорит она почти шёпотом и шагает вперёд, не оборачиваясь. Откуда она знает… да, чёрт, она ведь уже была здесь, когда…
Тогда.
Обрывки мыслей со свистом проносятся в его совершенно опустевшей голове.
Дверь подъезда гулко хлопает, и Инга поспешно пробегает верёд, стараясь не смотреть по сторонам.
Жуков молча её обгоняет.
Возле квартиры он долго ищет в кармане ключи. Руки дрожат. Да что за…
Она стоит рядом, очень тихая.
Кое-как отперев дверь, Жуков пропускает Ингу вперёд и включает свет в коридоре. Они снова смотрят друг на друга. Он хочет пошутить насчёт мокрых куриц, но слова застревают в горле.
Белая кружевная блузка и длинная юбка облепили её, чётко обрисовывая – всю. Огромные глаза лихорадочно блестят.
Кашлянув, она хрипловато говорит:
– Дай мне полотенце и какую-нибудь свою рубашку, что ли.
Он машинально кивает и, торопливо сбросив хлюпающие ботинки, проходит в комнату. Даже не смотря на неё больше, он всё равно видит – упруго торчащую грудь, длинные ноги под просвечивающей насквозь юбкой. И глаза – непонятные, спрашивающие.
О чём?
Запретив себе думать, он возвращается в коридор, не глядя, протягивает ей махровое полотенце и клетчатую рубаху, поношенную, но чистую.
Щёлкает дверь ванной, шумит вода, а он так и стоит столбом, решая, что делать, пока дверь не хлопает опять.
Его рубаха доходит ей почти до колен, влажные пряди волос спадают на лицо.
– Теперь ты, – говорит она, не подымая глаз, и расчесывает волосы пальцами
Жуков поспешно выхватывает из шкафа ещё одно полотенце и какую-то одежду. Включает душ – горячий, почти кипяток. Кое-как вытирается. Пытаясь застегнуть молнию на джинсах, он обнаруживает, что руки дрожат ещё сильнее.
Она ведь с ним даже не целовалась. Ну, не считая… не считая…
Тогда, на чердаке…
Он скрипит зубами.
Очухайся, парень, это же просто баба, их у тебя десятки были!
Её – не было.
А вдруг… вдруг она ушла?!
Жуков вываливается в коридор, чуть не снеся плечом дверной косяк.
Инга стоит в комнате у окна, глядя на тёмную улицу, зябко обхватив себя за плечи.
– Замёрзла? – ляпает он.
Она молча качает головой и поворачивается к нему, подняв лицо – совсем бледное.
– Если ты не хочешь… – говорит он шёпотом, – если не хочешь… ничего не будет.
Она опять качает головой и отвечает так же шёпотом:
– Я бы тогда не пришла.
И осторожно кладёт ладонь ему на грудь, под распахнутую рубашку, где гулко бьётся сердце. Прижимается лбом к его плечу. Другая ладонь касается его спины под рубахой. Пальцы пробегают по свежему шраму, и она, замерев, судорожно вздыхает.
Жуков подхватывает её на руки.
Наверное, впервые в жизни он не стремится получить своё, а отчаянно хочет, чтобы получила она. И она изгибается под его руками, под его губами, скользящими по её медовой коже, пахнущей дождём, изгибается, хватая ртом воздух и жалобно всхлипывая.
– Что ты делаешь, Жуков… я сейчас умру… я больше не могу… – шепчет она бессвязно, и оба на миг застывают.
«Every night in my dreams I see you, I feel you…»
Только теперь им не смешно.
Инга неумело сжимает его поднятыми коленями, протягивает руку ему навстречу, и глаза её вдруг округляются.
– А ты во мне поместишься? – спрашивает она с испуганным удивлением, и он стискивает зубы, боясь, что сейчас кончит, как пятнадцатилетний пацан, только от одного прикосновения её прохладных пальцев, от задыхающегося шёпота и от этих наивных слов.
– Если ты боишься, – сипло отзывается он, – я не трону.
– Ты что?! – прерывисто выдыхает она, крепко обхватывая его за шею. – С ума сошёл? Я тебе покажу – не трону! Я…
Он закрывает губами её рот, и, зажмурившись до красных кругов перед глазами, очень медленно погружается в неё, так медленно, что ему кажется – он сейчас умрёт.
Огонь и шёлк.
Он наконец замирает, затаив дыхание, замирает, чтобы она привыкла.
Инга вздрагивает, уткнувшись горячим лбом ему в плечо. Потом её ладонь неуверенно ложится ему на спину. И он наконец даёт волю себе и ей, и она снова мечется, бьётся у него в руках, как пойманная птица, пока не выдыхает изумлённо:
– Господи… Жуков…
Он вдруг с ликованием и щемящей нежностью понимает, что эта волна накрывает её впервые… и ещё понимает, что теперь-то он точно умрёт.
После такого не выжить.
И с ним это тоже впервые.
– Сейчас… – хрипит он то ли ей, то ли себе.
Она ещё сильнее подаётся ему навстречу, выгнувшись дугой, вцепившись в его плечи, и содрогается, отчаянно застонав. Он в последний раз погружается в неё, мгновенно ослепнув и оглохнув от грянувшего наконец взрыва.
Потрясенный, ошеломлённый, он, не разжимая рук, переворачивается на бок и долго лежит так, зарывшись лицом в её рассыпавшиеся по подушке мягкие волосы. Наконец окликает:
– Инга…
Но она уже спит, обессилев, – веки плотно сомкнуты, длинные ресницы – тенью на щеках. И он тоже отключается сразу, едва успев это понять.

В окно бесстыдно лезет утреннее солнце – шторы, конечно же, вчера остались незадёрнутыми.
Ещё бы.
Он пристально глядит в её безмятежное, беззащитное лицо.
Она, не открывая глаз, едва шевелит искусанными губами:
– Жуков… Что это было?
Он тихо смеётся, с наслаждением водя ладонью по её гладкой узкой спине.
– Не смейся надо мной… просто раньше я никогда… я… В общем, у меня очень мало опыта.
– Ага… – довольно откликается он, – я понял.
Теперь он ведёт пальцами по её шее, медленно спускаясь к груди.
– Ужас, до чего ты понятливый, Жуков, – Инга приподнимается, внимательно глядя ему в лицо.
– Я вот только не понял, почему так. Вокруг тебя всегда столько мужиков, и ты… – он запинается, – ну ты ко всем с таким… ну…
– С таким энтузиазмом! – прыскает она. – Как женщина лёгкого… лёгонького поведения, да?
– Ну… я этого не говорил.
– Я… просто людей люблю, Жуков, – объясняет она серьёзно, перехватывая его руку. – И они мне интересны. И я… ну да, знаю, чего от меня ждут. Кокетства, в том числе, и лёгкости. Это же только игра, это… просто весело, Жуков!
– Ага, – соглашается он, стряхнув её пальцы и приближаясь к заветной цели под простынёй. – Я понял. Это весело, и это хорошо. Только больше никакой такой… лёгонькой промышленности не будет.
Янтарные глаза сужаются:
– Да ты наивный чукотский мальчик, Жуков!
– Ага… – повторяет он лениво, попав наконец туда, куда стремился. – Я такой. И будет так, как я сказал.
– Ну это мы ещё посмотрим … ох! – Она вздрагивает и выгибается. – Жу-уков…
На этот раз их накрывает взрывом одновременно, и они долго лежат прямо на полу, в полосах солнечного света, не понимая, как вообще тут очутились.
– Жу-уков… – наконец жалобно тянет Инга. – Ты что наделал? Я, наверное, сегодня вообще ходить не смогу …
– Я тебя носить буду, – обещает он, блаженно ухмыляясь. – Туда носить, сюда носить…
– Тогда отнеси меня в ванную…
Из ванной они вываливаются через полчаса, хохоча и в одних полотенцах. И прямиком летят на кухню, осознав, что умирают с голоду.
Инга примащивается на табуретке и выуживает из банки помидор. Потом жадно кусает горбушку хлеба.
Жуков, забыв о голоде, никак не может оторвать от неё взгляда.
– Что? – она подымает блестящие глаза. Волосы взлохмачены, губы распухли, на плечах и на шее – красные отметины.
Его метки.
– Инга… Выходи за меня.
Простые слова падают, как камни, и повисает тишина.
Мёртвая.
– Зачем? – наконец спрашивает она одними губами.
– Затем… что я хочу тебя… всю, навсегда, – с трудом выговаривает он, проклиная своё косноязычие. Почему другим так легко и просто удаётся заболтать всё, что они чувствуют?
– Хочешь? – Она аккуратно кладёт горбушку на стол и смотрит ему в глаза с непонятной горькой улыбкой. – А хочешь, я тебе расскажу, что будет дальше, если мы сделаем такую глупость?
«Нет!» – хочет выпалить он, но только беспомощно сжимает кулаки.
– Ты будешь решать всё сам, единолично. Ты будешь запрещать мне одно или разрешать другое, как несмышлёнышу. Ты не спустишь с меня глаз. Ты будешь просматривать мою почту, читать мои смски. Ты будешь ревновать меня к каждому столбу, по поводу и без. Ты будешь решать, что мне надеть, куда пойти, какие песни петь. Ты откажешь от дома моим друзьям, а мне будут неинтересны твои.
Каждое её слово бьёт так, что он задыхается. Ни в одной уличной драке его не били так больно.
– А я, – продолжает она безжалостно, откинув волосы с побледневшего лица, – я буду беситься от того, что ты используешь людей, как пешки, в своих комбинациях. Что ты с лёгкостью перешагиваешь через самых близких, не заботясь о том, что они думают и чувствуют. От того, что мои просьбы будут выполняться с точностью до наоборот, потому что ты же лучше знаешь, что мне надо, ты, волк-альфа!
Жуков упрямо мотает низко опущенной головой, как провинившийся школьник.
Крыть нечем.
Разве что матом.
– Но… – шепчет она вдруг, когда повисшее молчание становится невыносимым.
Но?
Он резко вскидывает голову.
Инга беспомощно разводит руками и продолжает шёпотом:
– Но я люблю тебя.
Что?!
– Я люблю тебя, и пускай даже всё так и случится, это всё равно того стоит, и я… и мы… Жуков!
Опустившись на пол, он прячет лицо в её коленях. Её пальцы запутываются в его волосах, отчаянно гладят по вздрагивающим плечам.
– Жуков, Жуков, – бормочет она, всхлипывая, – я так хочу, чтобы всё было хорошо, я так хочу, Жуков!
«Я тоже», – пытается сказать он, но боится, что голос сорвётся.
Наконец он поднимает голову и выдыхает:
– Паспорт… у тебя с собой?
– Н-наверно, – запинаясь, отвечает она и вытирает ладонью щёки, – был в сумочке вчера, а что?
– Девять часов, ЗАГС открылся. Пошли!
Инга смотрит на него, открыв рот, а потом хохочет:
– Началось!
– Ты сказала, что это всё равно того стоит, – выпаливает он, таща её в комнату. – Где мои джинсы? А, вот. Ты сказала, что ты меня любишь!
– А ты сказал, что ты меня хочешь! – поддразнивает Инга, просовывая голову в ворот блузки.
– Ну вот такое вот я бесчувственное бревно. – Он не отпускает её руки, будто боясь, что она сбежит. – Всё равно там ещё целый месяц дают на размышление. Так что я на тебя не давлю. Ты вполне можешь передумать. Только ты не передумаешь. Я тебе не дам.
Она опять смеётся, смахивая слёзы с ресниц.
– Если ты хочешь шикарную свадьбу, чтоб платье со шлейфом, толпа гостей и кукла на капоте… – спохватывается он.
– Нет, – перебивает Инга вдруг. – Я хочу лошадь на капоте!
Он непонимающе моргает.
– Ну, ту лошадь! – И она тихонечко запевает: – Every night in my dreams I see you, I feel you…
Господи помилуй…
Он снов опускается на пол у её ног.
– Жуков… – Инга тоже садится на пол и крепко обнимает его за шею. – И, между прочим, у меня будет твоя фамилия!

У некоторых сердце поёт, у некоторых – болит.
Он нажимает на «save», она нажимает «delete».
И нет смысла спрашивать, кто, нет смысла спрашивать, как,
Ведь некоторые женятся, а некоторые – так.
Спасибо Богу за хлеб, который отпущен нам днесь,
Но в мире есть что-то еще, я клянусь, она где-то здесь,
И солнце остановится в небе, когда она даст ему знак,
И некоторые женятся, а некоторые – так.


Песни: Янка Дягилева, трио «Маренич», Борис Гребенщиков

@темы: соционика чтоб её, гет, Русреал, Жуков/Гексли, фики

URL
Комментарии
2011-11-29 в 03:16 

Андре~
- Hoe don't do it.
автор, это классно! :inlove:

2011-11-29 в 07:17 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Андре~, спасибо! :love:

URL
2011-11-29 в 07:25 

Андре~
- Hoe don't do it.
sillvercat, я вам как Гексли говорю, да и вообще :dance2:

2011-11-29 в 07:27 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Андре~, абажаю Гексли. ну это заметно, да :dance2:

URL
2011-11-29 в 07:52 

Андре~
- Hoe don't do it.
sillvercat, аххааа :-D

2011-11-30 в 13:42 

Хеккуба с пером и топором
Ну ладно, хочешь - отсоси ©
:heart:
меня тронуло, даже слов нет. Инга-то права ведь, у них будет ядреное сочетание. Но попробовать и правда стоило. Жуков прекрасен неописуемо :inlove:
Инга - мое любимое имя

2011-11-30 в 13:56 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
:love::love::love:
*шёпотом* конкретно этого Жукова я прям нечеловечески люблю... :shuffle:
Инга - да.... моё тоже.

URL
2011-12-01 в 15:25 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Sweet_Yoghoo, афигеееееееееееееееееееееееть!!!
Буду издавать книжку, попрошу тебя быть иллюстратором ;)

URL
2011-12-01 в 15:30 

Джики иъ Бильзяки
sillvercat, да ну, я так просто, на радость, балуюсь
из меня серьёзного иллюстратора-то не получится :nope:

2011-12-01 в 15:31 

Джики иъ Бильзяки
это тебе такой бонус к эксгибиционизму :-D

2011-12-01 в 15:35 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
А ты думаешь. из меня получитс серьёзный писатель?! :-D

URL
2011-12-01 в 16:00 

Джики иъ Бильзяки
sillvercat, а почему нет? хотя, если дело в серьёзности... да, я подходящий иллюстрак :-D
мне кажется, для писателя очень хорошо, когда он может позволить себе писать длинно и интересно.

2011-12-01 в 16:30 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Sweet_Yoghoo,
если дело в серьёзности... да, я подходящий иллюстрак
Вот-вот ;-)
Писывали мы и большие формы, на ща прёт по малым. 20 таких малых форм - и книжка готова :-D

URL
2011-12-01 в 16:49 

Джики иъ Бильзяки
sillvercat, хах)) можно книжки с соционическими фанфиками издавать :-D

2011-12-01 в 16:51 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Sweet_Yoghoo, фиг ли нам, кабанам!! :lol:

URL
2011-12-19 в 19:04 

F-fantazy
This must be done absolutely perfectly!... tomorrow(c)
я тут продолжаю исследование твоего творчества, вобщем, ДААААААААААА! Автор действительно любит ЖуковXD Потому они у него получаются такие... lovable, на нашем не скажешь)
Роскошно, аж всё естество отдыхает. Спасибо*3*:heart:

2011-12-19 в 19:33 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
F-fantazy,
Автор действительно любит Жуков Это действительно заметно, даже автору :shuffle:
Потому они у него получаются такие... lovable, на нашем не скажешь) Хм. Точно, не скажешь... ;-)
Роскошно, аж всё естество отдыхает. Спасибо*3* :wow2:
:kiss:

URL
2012-02-24 в 15:11 

roxy knows best
человеческое сердце
ух ты, да тут продолжение *-*

Всё равно там ещё целый месяц дают на размышление. Так что я на тебя не давлю. Ты вполне можешь передумать. Только ты не передумаешь. Я тебе не дам.
я свалилась вся :-D
Инга у Вас такая интересная получилась. Очаровательная язва :heart:

2012-02-24 в 15:27 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
человеческое сердце,
Гексля, чо)))
Спасибо! :heart:

URL
2012-03-07 в 00:27 

Кошка Шредингера~
Я вроде есть, и вроде нет меня
sillvercat,
здорово-здорово-здорово*___*
Опять восхищаюсь твоим Жуковым. Очень понравилась Гексли. Обалденно прописанные персонажи.
В очередном восторге=)))

2012-03-07 в 09:52 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Кошка Шредингера~,
Спасибо! :friend2:
Жуковы - моя слабость, и это заметно))
А Гексли... - наверное, единственный инфантил, способный Жукову противостоять)

URL
2012-04-17 в 22:21 

Auesha
Добродетель вознаграждается, порок же приятен сам по себе.
Продолжаем разговор.:evil:
Это было ужасно! Ужасно офигенно! Такие эмоции!:inlove:
Теперь я себе могу представить, что творится в семье Жукогеков, жесть! В хорошем смысле слова!:rotate: Но на то она и любовь, чтобы творить чудеса.:itog:
Супер-эго вполне жизнеспособные отношения, было бы желание, по себе знаю)))

2012-04-17 в 22:58 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Auesha,
жалобным голосом: так ты раньше это не читала, о ужас))))
*шёпотом* моё, ну щитай, самое любимое.....
...лооошааааадкаааа такааая пришла в головууууууу.....

URL
2012-04-17 в 23:21 

Auesha
Добродетель вознаграждается, порок же приятен сам по себе.
sillvercat, веришь, стыдно? Вот не знаю, почему не читала!:facepalm3:

2012-04-17 в 23:24 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Auesha,
да брось, котик)
Меня за эту вещь Лукьяненко похвалил, ага. Знаешь. кааак я прыгала, Боге.... :-D

URL
2012-04-17 в 23:33 

Auesha
Добродетель вознаграждается, порок же приятен сам по себе.
sillvercat, и молодец, что похвалил. Вещь прекрасная, так что чему тут удивляться?)

2012-04-17 в 23:36 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Auesha,
неее, я была в шоке)
За ХЭ похвалил отдельно.
Он, кст, тоже Гюго, ага.

URL
2013-03-18 в 08:15 

Дженни Харкнесс
Always be yourself!
sillvercat, охх, как это было тяжко читать! В Ехо полно дерьмовых ясновидцев
Я же упоминала могилки? Две мои могилки ты тут нечаянно раскопала, так что я офигела от такой пронзительности. Первая, изнасилование в 19 лет, ну не совсем так все было и дошло до логического конца. И я уже сто лет как забыла, однако тут пришлось пережить заново. Вторая могилка более свежая, за которую мне особо стыдно - это детдом. Пока было время и силы, год или около того я как могла помогала. И переписывалась с одной девочкой лет 16и еще к тому же. Потом дочка подросла, вышла на работу и задвинула все это молча и нафиг. В т.ч. и девочку, как-то так тихо и само собой. И вот это меня наверное будет глодать всю оставшуюся жизнь, или пока я не забуду об этом совсем. Как забыла многое другое.

Вооот. Написано очень здорово, но я
чтоб не погружаться в пучину ищу очепятки

2013-03-18 в 09:37 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Дженни Харкнесс,
Ох, дорогая... прости, что я так попала *обнимает*
Есть у каждого боевые точки... живешь и переживаешь заново, описываешь и закрываешь гештальты...
Про кофе ага, ща поправлю... сто пицот челов читало, никто не увидел)).
А про нравится... имелось в виду - что человеку нравится делать то, что он умеет делать. Попробую переформулировать понятнее.
:kiss:

URL
2013-03-18 в 09:44 

Дженни Харкнесс
Always be yourself!
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Выхожу один я на дорогу, на работу, на медведя

главная