Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
08:40 

ТРОПОЮ СЛЁЗ

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Название: Тропою слёз
Автор: sillvercat
Бета: hasta_siempre
Размер: миди, 4530 слов
Пейринг/Персонажи: Джош Барнелл, индейцы племени чероки, соджаты американской армии
Категория: джен, гет
Жанр: драма, романс, броманс, ангст
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: история жизни белого мальчика, выросшего рядом с индейцами племени чероки и ставшего их защитником
Примечание:
Автора вдохновили на написание этой истории мемуары рядового Джона Г. Барнетта, с которыми автор очень вольно обошёлся, да простит его тень этого доброго и благородного человека!
Ссылка: maxpark.com/community/1825/content/1294378
Кроме того, слова языка чероки частично заменены ирокезскими.

Ссылка на ФБ-2014: fk-2014.diary.ru/p199300033.htm


Политика правительства США по отношению к коренному населению Америки в XIX веке называлась «Переселением индейцев». Несмотря на то, что официально она оформилась лишь с приходом к власти президента Эндрю Джексона, переселение началось раньше. Еще в 1802 году штат Джорджия хотел избавиться от индейских племен, находившихся на его территории. Земли так или иначе забирались у коренного населения — обычно по договорам, иногда — силой (как, например, после войны с племенем криков-маскогов в 1814 году). С 1814 по 1824 год проходила программа добровольного переселения, но она была не слишком популярна среди индейцев.

В 1823 году Верховный суд США создал так называемую концепцию «Доктрины открытия» (Discovery Doctrine). Она предполагала, что все «ничейные» земли, открытые европейцами, принадлежат им, а индейцы могут лишь временно арендовать эти территории. Разумеется, всё, что принадлежало коренному населению США, по этой доктрине «ничейным» и считалось.

26 мая 1830 года Конгресс США принял Закон о переселении индейцев (Indian Removal Act), предполагавший перемещение племен с освоенного и богатого юго-востока на дикие земли Великих Равнин. С этого момента начинается кампания по насильственному переселению индейцев.

В то время на юге, в автономных поселениях рядом с белыми американцами, все еще жили Пять Цивилизованных Племен: чероки (Cherokee), чокто (Choctaw), крики (Creek), чикасо (Chickasaw) и семинолы (Seminole). Занимаемые ими земли не давали покоя белому населению США — несмотря на то, что эти племена действительно были цивилизованными. У чероки, например, были к тому моменту свои школы, письменность, они приняли христианство и издавали газету, даже попытались принять свою конституцию, однако к тому моменту они уже находились под юрисдикцией Джорджии.

Именно переселение этих пяти племен позже назвали «Дорогой слез». Название эта дорога, пролегавшая через несколько штатов — на запад по реке Миссисипи, — изначально получила из описания переселения племени чокто. Каждое из пяти племен переселялось по-разному, однако всех их из их родных земель силой прогнали на территории, которые сейчас занимает штат Оклахома.

Источник: www.ushistory.ru/esse/384-doroga-slyoz.html

Предупреждение: множество неграфично описанных смертей



* * *
К вечеру Караван Слёз наконец преодолел перевал. Фургоны, битком набитые женщинами, детьми и стариками, воины, понуро следовавшие за ними, кавалеристы армии США, охранявшие караван, — все они начали медленно спускаться вниз, и тёмные громады гор скрывали их из виду.

Дымные Горы чероки глядели на своих детей, навсегда уходивших.

Но не все они покинули родные горы. Сотни их остались лежать в неглубоких безымянных могилах по обе стороны этой дороги.

В такую могилу легла и она, Латадавин, Единственная Птица.

Джош Барнелл, рядовой 2-го полка 2-й бригады кавалерии армии США, застыл в седле на пронизывающем ветру, сцепив зубы, чтобы они не стучали. Холод пробирал его до самого заледеневшего нутра. Свой тёплый, подбитый волчьим мехом плащ он давно отдал кому-то из тех несчастных, что бесплотными тенями двигались там, внизу, бесконечной цепью исчезая за перевалом.

Тёмные, безмолвные тени.

Несмотря на то, что в караване было много детей, никто из них не кричал и не плакал.

Джошу Барнеллу хотелось не просто плакать, ему хотелось выть, но не от холода. От отчаяния и бесконечной тоски.

Но он молчал, как и люди-тени там, внизу.

Отрешённо провожая их застывшим взглядом, он вспоминал.


* * *

Вот ему снова семь лет, и он кувырком бросается с обрыва в реку — в чём мать родила. Вода на стремнине сверкает, как зеркало, в брызгах водопада светится маленькая радуга, и Джоша переполняет восторг, бурлящий, как водопад, и яркий, как эта радуга.

— Ийя-ха-а! — вопит он во всю силу своих ребячьих лёгких, и отец, наблюдающий за ним с крыльца стоящего над рекой дома, весело смеётся. Но этот смех почти заглушается шумом водопада, к которому река выносит Джоша. Мальчик изо всех сил выгребает наперерез течению, как учил отец. Он не беспокоится ни о чём, твёрдо зная, что тот выудит его из реки, не дав наглотаться воды, защитит, спасёт. Отец в его глазах находится чуть ниже после Господа нашего Иисуса Христа — он так же добр и всесилен.

Вот Джошу удаётся вынырнуть в заводи неподалеку от переката. Он выплёвывает воду, которой всё-таки порядком нахлебался, и собирается издать ещё один оглушительный победный клич. Но вдруг слышит, как мать громко зовёт отца, выбежав из-за угла дома — с огорода, где она возилась с утра, пропалывая грядки:

— Эйб! Я видела индейца в лесу! Индейца! Где Джош?!



Она почти визжит, голос её срывается, и, закашлявшись, она зажимает рот ладонью. Глаза её вытаращены от ужаса.

— Джош! — кричит во всё горло отец, молниеносным движением хватая с крыльца ружьё.

Опомнившись, Джош поспешно карабкается на берег. Он весь покрыт «гусиной кожей», зубы его клацают, и он всё время помнит, что гол, как розовый червяк, вывернутый из земли тяжёлой лопатой. Эта нагота заставляет его чувствует себя вдвойне беззащитным, и он начинает невольно всхлипывать, хватая горячий воздух широко разинутым ртом.

Джош кое-как успевает подобрать с тропинки свои несчастные штаны и торопливо натягивает их, подпрыгивая на одной ноге и боясь упасть.

И вдруг над его макушкой раздаётся чей-то смех — негромкий, искренний и тёплый.

На него падает тень, страшная, как тень коршуна над прижавшимся к земле птенцом куропатки. В ужасе запрокинув мокрую голову, Джош видит индейца, огромного, как скала. Морщины на его бронзовом лице тоже кажутся глубокими бороздами на тёмном камне. Его чёрные волосы сильно тронуты сединой, а лоб пересекает кожаная повязка, из-под которой весело блестят круглые, как у ворона, глаза. Встретив взгляд этих глаз, Джош вдруг как-то сразу успокаивается, но вздрогнув, оборачивается на пронзительный вопль матери:

— Оставь его, дикарь!

На солнце сверкает длинный ствол отцовского ружья — тот медлит, боясь случайно подстрелить сына. Но Джош вообще не хочет, чтобы отец стрелял! Индеец — добрый! Джош открывает рот, чтобы прокричать это. Но тут большая ладонь индейца ложится на его плечо, покрытое ознобными мурашками, и чуть сжимает, согревая, а потом ласково ерошит ему волосы. Вторую руку индеец поднимает над головой и говорит спокойно и громко — на правильном английском языке:

— Не стреляйте! Я не обижу этого… — Он смотрит сверху вниз на Джоша, и тот замечает, что глаза старика вновь смеются: — Этого маленького бобрёнка!

Голос его, очень звучный и густой, разносится над замершим берегом, и Джош с превеликим облегчением видит, как отец опускает ружьё.

Старый индеец принадлежит к племени чероки. Тогда Джош впервые узнаёт о них — об одном из Пяти Цивилизованных племён. Старик — крещёный христианин и носит привычное слуху Джоша имя — Александр Робинсон. Он молится Иисусу перед трапезой, сложив руки перед грудью, когда отец Джоша приглашает его разделить с семьёй немудрёный ужин — жареную оленину с маисовыми лепёшками и диким рисом.

Индеец споро строит хижину неподалёку от дома Барнеллов, и вскоре Джош начинает пропадать там часами, хотя и мать, и отец полушутя-полусерьёзно выражают ему своё недовольство, говоря, что он, мол, докучает мистеру Робинсону. Но в лесу старик перестаёт быть мистером Робинсоном. Он опять становится Аххи-сеней-деем, что на языке чероки означает «Большое Крыло», и это именно он учит Джоша охотничьим премудростям своего племени — ставить силки на птиц, терпеливо, подобно безжалостной пуме, караулить оленей в засаде у водопоя, ловить руками рыбу на перекатах.

И ещё Джош учится у Аххи-сеней-дея языку чероки.

Его просто завораживает речь старика, которая становится певучей, как музыка, когда тот начинает говорить на родном языке. В звуках этой речи Джошу чудится плеск речной воды, шелест крон вековых дубов над головой, клёкот орла, парящего так высоко, что он кажется едва заметной точкой в сияющей синеве неба, и только отзвуки его крика долетают до земли.

Речь старика звучит так, словно с очарованным Джошем говорят сами Дымные Горы. И скоро, очень скоро он начинает понимать эту речь и отвечать Аххи-сеней-дею на его языке.

— О милостивый Иисус, наш единственный сын скоро станет краснокожим, — притворно ворчит мать, расставляя на грубо сколоченном столе глиняные миски и с любовью глядя на Джоша, нетерпеливо пританцовывающего рядом. Джош голоден, как волк в январе, он весь прокоптился в дыму костра, а его добыча, с которой он гордо заявился в дом — огромный дикий индюк, подстреленный им у озера, — вкусно булькает в кухонном котле.

— Краснокожие — плоть от плоти этой земли, — серьёзно отвечает ей отец. — Старик учит нашего мальчика тому, как выжить на ней. Пускай Джош учится хорошенько.

Он успокаивающе улыбается и подмигивает облегчённо вздохнувшему сыну.

И когда чёрная оспа уносит жизни матери, отца и Аххи-сеней-дея, Джош никуда не уходит из леса, который становится его новым домом, прибежищем и утешителем.


* * *

Похоронив в одночасье всех, кого он любил, Джош проплакал целую неделю, прячась в чащобе от сердобольных соседей, подплывавших к его бывшему дому на лодках, чтобы забрать сироту. Джош не желал уходить из леса.

О, если бы он мог плакать сейчас! Но он не мог. И боль, равной которой он никогда не испытывал, выгрызала ему сердце.

— Рядовой Барнелл! — раздался резкий окрик позади него, и Джош вздрогнул, очнувшись.

Лейтенант Генри Буллок подскакал к нему, вынырнув из промозглого ледяного тумана, мелкими каплями осевшего на его шляпе и и плаще.

— Да, сэр.

Собственный голос показался Джошу похожим на хриплое воронье карканье. Он еле разжал спёкшиеся губы, чтобы ответить.

Глаза лейтенанта были тревожными и усталыми, когда он, сдвинув брови, вгляделся в замкнутое лицо Джоша.

— Вы совсем вымотались, — озабоченно сказал он. — Я сменю вас, ступайте в фургон, отдохните.

— Я не поеду в фургоне, когда там, в караване, есть женщины, которые бредут пешком, — прохрипел Джош.

— Где ваш плащ? — негромко спросил лейтенант, и Джош безразлично повёл плечом:

— Я отдал его кому-то, сэр. Кому-то из чероки. Мне вовсе не холодно.

Ему и впрямь не было холодно. В аду невозможно испытывать холод, голод или жажду.

Лейтенант ещё несколько мгновений пристально смотрел на него, а потом развернул коня и снова скрылся в туманной мути, быстро став едва различимым силуэтом на склоне горы. Слышно было лишь, как мелкие камушки сыплются вниз с тропы из-под копыт его коня.

Джош облегчённо вздохнул. Теперь никто не мешал ему вспоминать.


* * *

Ему тринадцать, но он выглядит старше своих лет, крепок телом, высок ростом и не боится ни одиночества, ни волчьих клыков. Он загорел почти дочерна, и лишь соломенный цвет волос выдаёт в нём бледнолицего по крови. Лес — его дом, он знает его так же хорошо, как любой краснокожий — благодаря науке Аххи-сеней-дея. И он всё чаще выходит из леса к кострам чероки. Индейцы принимают его приветливо и радушно, делясь с ним нехитрой едой и теплом своих очагов. Кто-то из них дарит ему новое одеяло, кто-то — котелок взамен прохудившегося. Ему хорошо с ними. Его душа радуется, когда он спешит к их кострам, видит их смуглые приветливые лица и слышит радостные голоса, зовущие:

— Глэйдэйнохче!

Они дают Джошу это имя — Глэйдэйнохче, Парящий В Воздухе, — за его умение ловко прыгать по скалам, и ему наплевать, что мало кто из добропорядочных белых христиан может это имя выговорить.

Как-то осенью Джош обнаруживает в расщелине скалы раненого молодого индейца, подстреленного какими-то бродягами, белой швалью. Сперва он видит бурые пятна уже подсыхающей крови на горной тропинке и осторожно идёт по следу, надеясь на то, что кровь принадлежит косуле или еноту. Но сам он не верит в это, ибо не видит ни отпечатков копыт, ни клочьев шерсти. Он с дрогнувшим сердцем понимает, что идёт по следу тяжело раненного, возможно, умирающего человека и убыстряет шаги, тихонько выкликая на двух языках:

— Хей-о-о! Кто здесь? Не бойся, не бойся, я друг, ва-шан-тийя…

Он повторяет и повторяет это, с беспокойством замечая, что пятна крови на осыпи из бурых становятся алыми, свежими.

Наконец он находит индейца, скорчившегося между нависшими над тропой утёсами, и в первую минуту холодеет от ужаса, решив, что тот уже мёртв. Замшевая одежда воина изодрана и окровавлена, черноволосая голова бессильно запрокидывается назад, когда Джош, пыхтя и прикусив губу от натуги, осторожно выволакивает его худое, но тяжёлое тело из расщелины на солнце, чтобы осмотреть его раны.

Но беглец дышит: его грудь еде заметно вздымается, возле ноздрей ощущается трепетание воздуха, и сердце бьётся слабыми неровными толчками. Кровь ещё сочится из глубокой пулевой раны на его бедре. Джош всё так же бережно укладывает индейца на разостланное одело и снимает с него одежду. А потом перевязывает рану, приложив к ней изжёванные целебные листья, как учил его старый Аххи-сеней-дей. Он решает, что этот раскинувшийся на его одеяле беспомощный бедолага — тоже из племени чероки, и тихо бормочет ему всякие успокаивающие слова на этом языке, пока укутывает раненого вторым одеялом и подносит к его пересохшим губам тыквенную бутыль с водой. Бедняга жадно пьёт, не открывая глаз. На вид ему едва ли больше лет, чем самому Джошу.

— Всё будет хорошо, — повторяет Джош. Не бойся, ва-шан-тийя…

— Кто ты? — шепчет раненый едва слышно, всё ещё не размыкая ресниц.

И Джош быстро отвечает:

— Парящий В Воздухе.

Он гордится этим именем, именем чероки, и знает, что носит его по праву.

Губы раненого кривятся в слабой улыбке:

— Ты… вовремя прилетел… — говорит он и проваливается на сей раз не в обморок — в сон, глубокий и целительный.

Джош разводит маленький костерок, так, чтобы угли едва тлели, а когда наступают сумерки, — в горах ночь падает на землю быстро, — ложится рядом с индейцем и крепко обнимает его, согревая собственным телом и дыханием.

Только через неделю индеец — его зовут Шам-ивэй, Два Лука, — совершенно оправляется от потери крови, и Джош провожает его к родному селению, где того уже считают погибшим. Сородичи Шам-ивэя собирают настоящее празднество по случаю его счастливого возвращения. Джош, сидя у костра, ест и пьёт вволю. Его плеча касается горячее плечо Шам-ивэя, мать и сёстры воина взирают на Джоша с благоговением, будто на какое-то божество, и это крайне смущает мальчика, хоть ему и приятно, чего уж греха таить.

Когда Джош собирается уходить, чероки дарят ему несколько одеял и новёхонькое ружьё. Шам-ивэй крепко обнимает Джоша на прощание. Его чёрные глаза блестят от набежавших слёз, и он не стыдится этого. У Джоша в горле тоже стоит комок, но он совершенно счастлив.

Дружба чероки — дружба этой земли, лесов и Дымных Гор. И когда Джош уходит прочь, беспечно насвистывая, то чувствует себя под взглядом этих гор таким же защищённым, как в раннем детстве — под любящим взглядом отца.


* * *

— Привал!

Резкая громкая команда и такой же пронзительный сигнал горна вновь вырвали Джоша из тумана воспоминаний. И первое, что он почувствовал, опомнившись — боль, ударившую под сердце, как острие ножа. Какое-то время ему казалось, что он не сможет больше вздохнуть. Но нет. В лёгкие ворвался стылый, пропахший дымом воздух, и Джош понял — караван остановился на ночлег, измученные люди там, внизу, наконец-то получили возможность короткой передышки.

Его жеребец осторожно переступал копытами, спускаясь по склону, и Джош сжал коленями его бока, чтобы побудить двигаться быстрее. Теперь он хотел немедля увидеть их, увидеть чероки, узнать, кто из них жив, а кого вынесут из фургонов завёрнутыми с головами в колючие солдатские одеяла.

Боже, почему им не дали даже возможности одеться и взять свой скарб, когда выгоняли из собственных домов?!

«Чтобы избавиться от них поскорее», — погребальным колоколом прозвучал холодный голос в его мозгу, и Джош содрогнулся.

Он завербовался в армию, чтобы защитить их. Но не смог.

Не смог защитить и её.

Чужую жену.

Латадавин, Единственную Птицу.


* * *

Джошу семнадцать, и он начинает заглядываться на девушек. Белых и краснокожих, негритянок и креолок. Но чаще других он видит девушек чероки, ибо бродит по индейской земле.

Они волнуют его сердце и вызывают томление в чреслах. Он наконец-то начинает понимать до конца все эти места из Библии, которые раньше вызывали у него лишь недоумение. «Сосцы твои — как двойня молодой серны»… И он замечает теперь только эти сосцы, выступающие под их одеждой, плавные изгибы их бёдер, подобные изгибам лука, алые лепестки их влажных пухлых губ… слышит только их щебечущий, воркующий смех — призывный клич горлинок.

Джош исподтишка жадно смотрит на них, а они, конечно же, замечают эти взгляды и смеются над сероглазым и беловолосым парнем, непохожим на суровых воинов их племени. Они откровенно подталкивают друг друга локтями, вынуждая его заливаться румянцем и позорно пятиться прочь, отчего их смех становится ещё громче и задорнее.

И вот как-то вечером одна из этих девушек приходит к его костру, разведённому неподалеку от селения чероки, и спокойно забирается к онемевшему и перепуганному Джошу под одеяло.

Сердце у Джоша колотится часто-часто, когда узкая девичья ладонь пробирается к нему под рубаху и уверенно ложится прямо на это громыхающее сердце. Джош только и может, что таращиться в её улыбающееся лукавое лицо — в её глаза, тёмные и яркие одновременно, с золотыми искрами на самом дне. Или это отблески костра?

Маленькая ладонь так же уверенно ложится ему на живот, скользит всё ниже, ниже… и Джош враз перестаёт думать и даже дышать.

Его первую женщину зовут Ма-ва-хайя, Речка, и она любит плескаться нагишом в реке, смеяться и петь Джошу на ухо колыбельные, водя прохладными пальцами по его напряжённому животу и притворно удивляясь, почему это Джош никак не засыпает.

Он вовсе не первый у неё, хотя ей не больше лет, чем Джошу.

— Почему ты выбрала меня? — однажды, не утерпев, спрашивает он.

— Ты смешной, — чуть подумав, с улыбкой отвечает Ма-ва-хайя.

Сказать, что Джош обескуражен таким ответом — значит, ничего не сказать. Возможно, он ждёт, что она всё-таки скажет: «Люблю». Скажет: «Ты самый красивый. Самый сильный». Или…

Тёмные с золотом глаза Ма-ва-хайи весело блестят:

— Ты обиделся на меня, маленький енот? Ты так смешно пыхтишь…

Она фыркает, а потом неожиданно приникает горячими губами к его полураскрытым губам.

— Не такой уж я и маленький, — ворчит Джош, отдышавшись. Он больше не сердится. Как можно сердиться на эту весёлую легкомысленную красавицу, которая отдаётся ему так безмятежно и даже невинно, словно они — Адам и Ева, затерянные в Эдеме, укрывшиеся от всего мира под одеялом.

— Да, в некоторых местах ты очень даже большой, — пресерьёзно кивает Ма-ва-хайя, и Джош сам наконец прыскает со смеху, ловя её неугомонные пальцы, прижавшиеся как раз к этим самым таинственным «местам».

Девушка в ответ сжимает его ладонь и подносит к своей щеке, а потом — к губам:

— Не горюй, маленький енот. Ты ещё встретишь ту, что полюбит тебя по-настоящему. Или сам полюбишь.

Джош бормочет, с наслаждением зарываясь носом в её густые блестящие волосы:

— А разве нельзя любить друг друга с равной силой?

— Такое редко бывает. — Вздох Ма-ва-хайя звучит, как шорох ветерка в листьях, и она крепко обнимает Джоша за плечи. — Но я желаю тебе этого, маленький енот. А пока что… — Её нежный голос снова становится привычно лукавым: — Пока не пришла эта твоя колдовская любовь и не растащила нас в разные стороны, как сцепившихся щенков, я хочу тебя снова!

— Ненасытная! — Джош хохочет, с готовностью разводя её гладкие круглые колени. — Впусти меня в свой рай, ненасытная!

— Входи, — прерывисто шепчет Ма-ва-хайя. — Входи, он твой.

…Через пару недель Джош отправляется на охоту вместе с другими молодыми воинами чероки, а когда возвращается, Ма-ва-хайи уже нет в селении. Старухи говорят, что её выкрали гуроны… либо же она сбежала с ними сама. Джош больше склонен верить последнему, зная беспечный нрав своей Речки. Впрочем, он никогда не мог назвать её своей.


* * *

Джош Барнелл встряхнул головой, снова будто очнувшись. Что это, он заснул и грезит наяву? Последние два дня он провёл в седле, без пищи, без тёплой одежды. В ушах у него стоял непрерывный звон, словно он сидел внутри гулкого церковного колокола, по которому кто-то бил молотком, раскачивая его при этом.

Кое-как, словно дряхлый старик, цепляясь за луку седла, он сполз вниз и, держа коня под уздцы, побрёл в сторону остановившихся индейских фургонов.

Люди, неловко выбиравшиеся из них наружу, даже не смотрели на солдат, конвоировавших их. Они опускались на землю — медленно, словно опавшие высохшие листья. Женщины крепко прижимали к себе детей, мужчины, присев на корточки, пытались разжечь огонь на принесённой солдатами растопке, чтобы согреть воды в закопчённых котелках.

Но никто из них не произносил ни слова — раздавались только отрывистые команды офицеров, сигналы горна, всхрапывание лошадей… А чероки — сотни и сотни людей — молчали, будто все разом оглохли и онемели.

Джош подошёл к одному из маленьких костерков, разведённых индейцами на мёрзлой земле. Огонь еле теплился, слабо светясь в полумраке.

— Хий-е… — едва слышно выдавил Джош, и тогда один из мужчин на миг вскинул на него глаза — чёрные провалы на иссохшем, без признаков возраста смуглом лице.

— Глэйдэйнохче… — произнёс индеец таким же полушёпотом, и тогда Джош вдруг узнал его — это был спасённый им когда-то в горах Шам-ивэй.

Два Лука.

Джош ничуть не удивился — в том ночном кошмаре, в каком он жил несколько последних дней, встретить можно было кого угодно. Мать. Отца. Старика Аххи-сеней-дея. Ма-ва-хайю. Всех, кто когда-то его любил, всех, кто его покинул.

Он не сумел бы встретить только Латадавин, потому что Единственная Птица никогда не любила его.

Джош снова потряс головой, заставляя себя слушать то, что говорил ему Шам-ивэй.

— Твои братья называют нас дикарями и потому прогоняют прочь отсюда, — с трудом шевеля губами, сказал индеец. — Хотя мы теперь верим в одного Бога, выучили ваш язык и стали строить дома, похожие на дома бледнолицых, — мы всё равно не смогли угодить твоим братьям, Глэйдэйнохче. Потому что в Дымных Горах они нашли золото.

Джош мог только беспомощно кивнуть. Каждое слово Шам-ивэя было чистой правдой. За последние десять лет в селениях чероки выросли деревянные и даже каменные дома, школы и церкви, появилась азбука на языке чероки, а их вождь, принявший в крещении имя Джон Росс, ездил в Вашингтон, чтобы униженно просить Большого Белого Отца, президента Эндрю Джексона, спасти чероки от выселения.

Но всё это было бесполезным. Белые люди неотвратимо сменяли краснокожих на земле Теннесси, вытесняя их за Большую воду — за Миссисипи.

— Почему ты в синем мундире? — уже громче спросил Шам-ивэй, обвиняюще указав на его форму. — Зачем ты надел это?

Джош проглотил слюну и ответил — почти чистую правду:

— Чтобы помогать вам.

«И чтобы спасти её. Латадавин, Единственную Птицу».

Но её он спасти не смог.


* * *

Джошу двадцать три, он курьер и развозит донесения и распоряжения властей штата, пробираясь по Дымным Горам.

Он приезжает в одно из селений чероки в поисках вождя Джона Росса и идёт к небольшому бревенчатому дому, недавно построенному и ещё источающему аромат смолы. Это школа. Взбегая на крыльцо, он слышит внутри детские голоса — словно птичий гомон — и начинает невольно улыбаться.

Джош распахивает дверь в класс, полный детишек, и видит перед собой женщину, которая стоит к нему вполоборота — высокая, стройная и горделивая. Её тонкие руки бережно прижимают к груди книгу в потёртом переплёте, а на губах всё ещё светится улыбка, обращённая к детям, когда она поворачивается на скрип двери и встречается глазами с застывшим на пороге Джошем.

Эти глаза, огромные и тёмные, будто освещают всю маленькую комнату.

Джош пятится, ошеломлённый. Ему стыдно, что он так бесцеремонно ворвался сюда, в эту чистую спокойную обитель — он, полуграмотный зверолов, охотник, бродяга! Он стоит и мямлит что-то невнятное, врезавшись спиной в закрывшуюся за ним дверь. Дети опять хохочут, и учительница укоризненно качает головой.

— Вы кого-то ищете, сэр?

Глубокий голос её звучит, как музыка.

— Вождя Росса… мэм… — облизнув губы, невнятно бормочет Джош, чувствуя, как его щёки заливает краска стыда за свою глупость.

— Я миссис Росс, — спокойно представляется женщина. — Его супруга. А вождь, скорее всего, в общинном доме. Проводить вас туда, сэр?

— Да! Н-нет… — спохватывается Джош. — Я найду сам.

Ещё раз сбивчиво её поблагодарив, он наконец вываливается наружу и, грохоча сапогами, слетает с крыльца, как ошпаренный. Он всё ещё видит перед собою её лицо, похожее на лицо ангела.

Смуглого ангела.

Когда над головами чероки начинают сгущаться тучи, — а Джош, как курьер, узнаёт о неотвратимом переселении одним из первых, — он сам записывается в армию. Он вырос в этих горах, он знает их так же хорошо, как миссис Росс знает свои книги, и его берут рядовым в отряд разведчиков. Он чувствует беду, словно зверь — приближение бури, но отчаянно цепляется за призрачную надежду на то, что теперь-то он сможет как-нибудь помочь чероки.

Помочь ей.

Вождь Росс уезжает в Вашингтон и возвращается. Прибыв с очередным донесением, — теперь уже военным, — Джош решается заговорить с ним:

— Что нового в Вашингтоне, сэр?

Росс словно впервые замечает вытянувшегося перед ним в струнку Джоша, и в его прищуренных запавших глазах мелькает узнавание:

— Глэйдэйнохче? Тебе к лицу эта форма.

Он уже стар, вождь Росс, лет на двадцать старше своей красавицы-жены, утомлён заботами и тревогами, но бодро улыбается, глядя на Джоша:

— Президент пообещал нам защиту армии в пути и помощь в обустройстве на новой индейской территории к западу от Миссисипи. Чероки построят там такие же селения и принесут Божье слово нашим братьям, пребывающим в тени язычества. Всё будет хорошо, мальчик, всё будет хорошо.

«Надо бежать! — хочет крикнуть Джош, но не может раскрыть рта. — Грядёт смерть! Спасите свою семью! Спасите Латадавин!»

Её имя в крещении — Джоанна Мария, но он не может называть её иначе как другим, языческим именем. Она легка, стремительна и прекрасна, как птица. И она — Единственная.

Если бы только она была его женой! Он завернул бы её в одеяло, увёз и спрятал в горах!

— Нам надлежит исполнить свой долг перед нашими детьми, — уверенно заявляет вождь Росс. — Мы добровольно поедем туда, куда нам велят отправиться президент и Конгресс, — на Индейские Территории, — чтобы показать свою лояльность. Мы не дикари. Мы, чероки — законопослушные цивилизованные люди. Наши дети должны вырасти подлинными американцами.

Голос его твёрд и решителен. Джош молча отдаёт ему честь, разворачивается и уходит прочь.

Он не может никуда увезти Латадавин, чужую жену. Это грех, смертный грех… и ведь она совсем не любит его!


* * *

Когда началось выселение, всех чероки выгоняли из домов прикладами и пинками, как собак, не дав им даже одеться как следует и взять с собой тёплые вещи. В покинутые индейцами дома тут же входили белые поселенцы — едва только бывшие хозяева успевали забраться в фургоны, долженствующие доставить их к месту грядущей ссылки.

В первый день этого кошмара Джош не успел даже приблизиться к дому Джона Росса. Он как раз спешил туда, когда увидел, что один из солдат, Бен Мак-Доналл, принялся хлыстом загонять в фургон старика чероки. Старик вздрагивал и извивался под жестокими ударами, но не издавал ни звука, ни стона. Джош, метнувшийся к нему на помощь, тоже получил удар по лицу, рассекший ему скулу. А потом, едва он выхватил из-за пояса томагавк, с которым не расставался, кто-то оглушил его сзади ударом приклада по затылку. Мир завертелся огненным колесом и померк

Джош очнулся на госпитальной койке, возле которой сидел лейтенант Генри Буллок, внимательно рассматривавший его.

— Какой-то индеец ударил вас прикладом, рядовой Барнелл, — сообщил он буднично и устало.

Джош протестующе мотнул головой и невольно застонал от резкой боли, пронзившей затылок.

Рука лейтенанта крепко сжала его плечо:.
— Я хочу спасти вас от военного трибунала, рядовой Барнелл, — глухо проговорил он. — Чероки должны переселиться за Миссисипи — так распорядились президент и Конгресс. Таков закон. — Лейтенант чуть повысил голос, непреклонно уставившись в умоляющие глаза Джоша: — И чероки примут свою участь и переселятся, выполняя этот закон. Я знаю, что вы выросли среди них и не в силах спокойно пережить всё, что с ними сейчас происходит. Побудьте пока здесь. Вы им всё равно ничем не поможете.

— Нет! — вскрикнул Джош, пытаясь приподняться на локтях. — Где вождь Росс? Где его… семья?

— Вы хотели спросить, где его жена? — горько усмехнулся лейтенант, и Джош вспыхнул под его понимающим взглядом. Он с замиранием сердца подумал — неужто о его грешной любви, которую он так старательно пытался скрыть, всё равно все узнали?

— Остынь, сынок, — посоветовал лейтенант, будто прочитав его мысли. — Она в безопасности… и она всё равно никогда не будет твоей. Миссис Росс — достойная, богобоязненная женщина. — Голос его странно дрогнул. — Отдыхай, поправляйся. И благословляй тех, кто ударил тебя по голове, иначе тебя бы уже расстреляли.

— Поклянитесь, что сказали мне правду про миссис Росс! — взмолился Джош, уже не скрывая волнения, и изо всех сил вцепился в запястье лейтенанта. — Она в безопасности?

— Клянусь, — спокойно подтвердил тот и легко высвободил руку из ослабевшей хватки Джоша. — Останься здесь. Это приказ, рядовой.

Когда через два дня Джош всё-таки покинул госпиталь, не выдержав изводившей его тревоги, и присоединился к кавалерийскому отряду, охранявшему караван чероки, он узнал, что лейтенант ни словом не солгал ему.

Миссис Росс, Латадавин, Единственная Птица, действительно была в полной безопасности и больше никому не принадлежала.

Кроме Бога.

Она раздала все свои тёплые вещи детям, которые ехали с нею в одном фургоне, простудилась и сгорела от лихорадки за те несколько дней, что Джош провёл в госпитале. Её хрупкое тело, завёрнутое в одеяло, опустили в мёрзлую землю её родных Дымных Гор.

А караван чероки, который уже окрестили во всех газетах Караваном Слёз, двинулся дальше, в сторону Миссисипи.

…И вот теперь, изнывая от чувства вины и безысходной тоски, Джош Барнелл стоял перед другом своего отрочества — Шам-ивэем, который с укором смотрел на него… и не знал, что ему сказать.

— Прости меня, — хрипло вымолвил Джош и закрыл глаза, чувствуя, как щёки обжигает горячая влага хлынувших наконец слёз. — О, простите, простите меня!

Он не знал, у кого просит прощения — у Латадавин, которой никогда так и не смог признаться в любви, у Шам-ивэя или у всех этих людей, обступивших его полукругом и молча глядевших на него запавшими глазами. Ноги его подкосились, и он рухнул бы наземь, если бы крепкие руки Шам-ивэя не подхватили его, закутывая в снятое с плеч одеяло.

— Всё будет хорошо, — прошептал Шам-ивэй ему на ухо те самые слова, которыми давным-давно утешал его сам Джош. — Не бойся, ва-шан-тийя…


* * *

Когда чероки прибыли в конечный пункт своего назначения — в Оклахому — Джош Барнелл демобилизовался из армии. Он до конца выполнил свой долг и поселился там же, в Оклахоме, начав вести прежнюю жизнь зверолова и охотника.

Он так ни разу и не женился.

И никогда больше не возвращался в Дымные Горы.


* * *

В путь по Дороге Слёз, ведущей на Индейские Территории — те земли, что были выделены Конгрессом для переселения Пяти цивилизованных племён — отправились более двадцати тысяч индейцев чероки. Из них — по разных источникам — в пути погибло от двух до восьми тысяч человек. Их безвестные, безымянные могилы разбросаны по территории нескольких американских штатов.

Однако и на новых землях индейцев не оставили в покое. Как только в отведенных им резервациях находили полезные ископаемые, белые в нарушение всех прежних договоров отбирали у индейцев и эту землю. В 1847 году после войны с Мексикой Соединенные Штаты овладели огромной территорией от Техаса до Калифорнии. Спустя год в Калифорнии были обнаружены золотоносные месторождения, и тысячи искателей прилючений потянулись через Индейскую Территорию на запад.

В 1860 году Конгрессом был принят закон, предоставляющий преимущественное право приобретения земель на западе белым поселенцам, которые, таким образом, стали теснить индейцев со всех сторон.

Начинался следующий виток американской истории.

@темы: фики, индейцы, джен, гет, ФБ-2014

URL
Комментарии
2014-11-19 в 19:21 

Imperatrix
Да, милая. Но берсерк.
я почти плакала... как грустно.

2014-11-19 в 19:44 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Imperatrix,
да... спасибо.
вот это реальная история. Как было.

URL
2014-11-30 в 15:47 

Rai Lamento [DELETED user]
*воодушевление* боже, я до сих пор в восторге от этой работы! Так она мне запомнилась... Даже не конкретно какими-то эпизодами (хотя и один-два из них я точно помню, такое не забудешь...), а общим духом... Настроением что ли... Этот текст я точно уже никогда не забуду) сейчас вот не как бартерщик, а как просто читатель, я вам скажу прямо и просто - работа ох...тельная, прошу прощения за мой французский) но она действительно прекрасная и только рамки приличия мешали мне там высказаться полнее) думаю, здесь мне простят это)

2014-11-30 в 15:55 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Rai Lamento,
прощаю))) и обнимаю, друг! :buddy:
нелёгкая это была тема и нелёгкий текст...

URL
2014-11-30 в 16:09 

Rai Lamento [DELETED user]
sillvercat, но зато это текст с большой буквы) когда в работу вкладывают душу, это сразу видно)

2014-11-30 в 16:14 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Rai Lamento,
спасибо... так приятно это слышать! :kiss:

URL
2015-03-11 в 15:49 

sillvercat, замечательный фик) Но такой пронзительно-грустный, после прочтения сложно "отойти", и осадок остаётся. Но всё равно очень здорово)

2015-03-11 в 16:02 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Rintae,
очень тяжело мне дался. Очень. Спасибо!

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Выхожу один я на дорогу, на работу, на медведя

главная