Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
19:34 

ПРОФЕССОР И АКУЛА

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Название: Профессор и Акула
Автор: sillvercat для команды fandom Russian original 2016
Бета: Daremif aka Angua
Размер: миди, 5350 слов
Пейринг/Персонажи: Акула/Инга Анатольевна
Категория: гет
Жанр: повседневность, драма, романтика, юмор, стёб
Рейтинг: R
Краткое содержание: современная сказка для тургеневских девушек бальзаковского возраста, мечтающих о прекрасном принце, пусть даже он является к ним в образе раненого «братка»
Примечание: время действия — начало 90-х годов
Все персонажи, вовлеченные в сцены сексуального характера, достигли возраста согласия и совершеннолетия
Предупреждение: обсценная лексика, упоминание насилия и пыток
От автора: я этих героев неимоверно люблю. Мне много хорошего написали в комментах, в том числе о том, что этот рассказ лучше «Тонкой штучки»)) и ещё о том, как кто видит дальнейшую жизнь Инги и Никиты. Я это тоже вижу: женщину, стоящую на крыльце с ребёнком на руках
Ссылка на ФБ-2016: тут.





* * *


Акуле повезло. Он сам понимал, как ему повезло: он ухитрился скрыться от бойцов Лазаря, вывалившись из подвала, где его держали, когда на лазаревскую хазу насыпались менты. От ментов Акула тоже ускользнул. Ему следовало бы сменить кликуху на «Колобок».

Ещё он понимал, что радоваться рано: Лазарь вот-вот мог откупиться или отмазаться от ментов (не зря же говорили, у него везде всё схвачено, и свора адвокатов всегда наготове) и тут же послать братков в погоню за бывшим пленником. Поэтому Акуле следовало шевелить копытами пошустрее.

Но это удавалось ему с трудом. Условия трёхдневного пребывания в лазаревском подвале были отнюдь не санаторными. Акулу мурыжили на совесть, отбив почки, сломав, как минимум, два ребра, и не поленились потыкать в рожу горящей сигаретой. Поскольку Акула уворачивался, ожоги пришлись в левую скулу и подбородок. Само собой, его не кормили и держали в наручниках. Когда налетели менты, лазаревский сучонок Федька Гном, сосредоточенно сопя, как раз отстёгивал его от подвальной трубы, чтобы вести наверх, к хозяину. В очередной раз. Заслышав поднявшийся во дворе кипеж, Гном зазевался. А уж оглушить его, вырвав из рук ключи от «браслетов», было для Акулы делом плёвым, как бы он ни ослабел.

Тёткин образок сработал, не иначе, отрешённо думал Акула, кое-как пробираясь в темноте вдоль чужих заборов и зажимая рукой нестерпимо ноющий бок. Когда семь лет назад, в восемьдесят восьмом, ещё при Совке, он собирался из своего Камышлова в армию, тётка Лида, как в мыльном сериале, повесила ему на шею образок на серебряной цепочке — Николу-Чудотворца. Вот он и натворил чудес. Мог бы, конечно, подоспеть пораньше, пока бойцы Лазаря не отбили Акуле почки, но и за то, что получилось, следовало сказать «спасибо». Может, просто отвлёкся святой, чего уж там, имел полное право: таких подшефных дебилов, как Акула, у него наверняка был вагон и маленькая тележка.

Лазаревские уроды, как ни странно, образок с Николой-Угодником не тронули. Верующие оказались, падлы. Ведь сам Лазарь, как о нём болтали, даже обедню в церкви выстаивал по воскресеньям.

Сейчас Акуле требовалось срочно куда-то сховаться хоть на пару суток — в таком месте, где бы его точно не нашли ни менты, ни бойцы Лазаря, а потом как-то добраться до своих. Это было почти невыполнимо.

Акула еле волочил ноги по тёмному проулку, где из-за заборов на него вяло брехали собаки. Он не представлял, как это всё проделать. Проще было лечь в придорожную канаву, свернуться калачиком, прижав коленки к груди, и сдохнуть спокойно, без суеты и колготни. Хорошо, что лето стояло. Хотя зимой, наверное, сдыхать в канаве куда удобнее — просто замёрз и всё.

На этой жизнеутверждающей мысли Акула, должно быть, всё-таки отключился, привалившись к чужому забору под единственным на весь проулок фонарём. Поэтому незнакомый женский голос прозвучал у него в ушах так неожиданно, что он даже затряс головой, словно вынырнув со дна реки на поверхность.

— Что с вами? — повторяла и повторяла женщина. — Вам плохо? Может, «скорую» вызвать?

Её глаза за стёклами очков в роговой оправе тревожно уставились на Акулу — светлые, прямо-таки льдистые, как у Снежной королевы, если бы та носила очки. Женщина была старше него, наверное, лет на десять. Или на пятнадцать. Он на баб после тридцати никогда не смотрел. Чего на них смотреть, когда вокруг полно сосок-малолеток, которым позарез нужны его бабло и хуй.

— Не надо «скорую», — промычал Акула.

— Но вас же кто-то избил, — запнувшись, растерянно пробормотала женщина, разглядев его покоцанную физиономию.

— Избили, да, — прохрипел Акула в ответ. — И могут убить, — добавил он просто, чувствуя, что вот-вот вырубится.

— В милицию надо позвонить! — строго произнесла женщина, и Акула мотнул головой, решив объяснить ей всё как есть. Ему уже нечего было терять.

— Я сам такой же, как они, — с усилием проговорил он, облизнув губы. — Как те, кто бил то есть. Так что мне нельзя в ментовку. Посадят сразу. Не звоните… пожалуйста, — вспомнил он детское «волшебное слово». — Я уже того… ухожу отсюда.

Женщина вдруг подставила ему плечо. Хрупкое, но, когда Акула ошеломлённо на него опёрся, плечо оказалось крепким.

— Вы чего? — ахнул Акула.

— Не могу же я вас так бросить, — решительно сказала женщина и потянула его за собой. — Я тут живу. В этом доме, — она указала куда-то за забор, возле которого топтался Акула.

— Вы с ума сошли? — изумлённо спросил он, не двигаясь с места. Он вообще-то хотел спросить, не ебанулась ли она, но всё-таки нашёл другие, более подходящие слова, которые употреблял, когда ещё жил у тётки в Камышлове, а не на хазах в Ебурге. Эта женщина казалась ему учительницей. Даже, может, профессоршей какой-нибудь. При ней стыдно было матюкаться.

— Я не хочу, чтобы вы скончались под моим забором, — отрезала она и деловито поправила очки.

«Точно, профессорша», — зачарованно подумал Акула и покорно поплёлся за нею в калитку, стараясь сильно на странную профессоршу не наваливаться. Это у него почти получилось — он окончательно отрубился уже у неё на крыльце и сквозь нарастающий звон и гул в ушах почувствовал только, как она с трудом перетаскивает его через порог. Дальше Акуле стало совсем хорошо, совсем темно и спокойно, как в глубоком космосе.


* * *


В пиндосовских боевиках главные герои всегда, прочухвшись, говорили: «Привет», как идиоты. Подняв тяжёлые веки и сфокусировав неверный взгляд на женщине, стоявшей спиной к нему и чем-то звякавшей на столе, Акула прохрипел:

— Здрасте.

— Доброе утро, — чётко проговорила та, поворачиваясь к нему.

Тогда Акула осознал, что уже действительно утро — солнце проклёвывалось сквозь прозрачные занавески на окне, а под окном бойко квохтали куры, и чирикали воробьи. Ещё он осознал, что лежит на допотопной, с шишечками на высокой железной спинке, кровати. У тётки Лиды в Камышлове была точно такая же кровать. Акула в детстве любил откручивать эти гладкие шишечки, пихать их в рот и однажды чуть не подавился, дурак.

Ещё он был раздет до трусов — он даже проверил этот факт рукой под одеялом — его левое плечо и рёбра стягивала тугая повязка, а ожоги и порезы — теперь он провёл рукой по щекам — залеплял лейкопластырь.

— Вас, кажется, пытали, — ровным голосом констатировала женщина, сдвинув брови. — Почему? Что вы им сделали?

Её золотистые волосы были собраны в пучок на затылке. На ней был серый свитер с воротником до подбородка и тёмная юбка до самого пола, как у монашки.

«Нихера я им не сделал», — сказал бы Акула кому угодно, только не ей, не этой профессорше, глядевшей на него строгими светлыми глазами из-под стёкол очков.

— Я просто… — скороговоркой пробормотал Акула, — не хочу к ним присоединяться. У меня немного ребят, но они дорогого стоят… каждый… и поэтому Лазарь не может просто меня ухайдо… убить. Ну, попытал немного. Но я под него не пойду, потому что он, — Акула проглотил слово «пиздюк», — подлый он, короче. К нему зачем-то менты заявились… вот, тогда я чуток придушил того гадёныша, который меня караулил, и ушёл. Никто не заметил, — он передохнул, выпалив всё это.

— Раздел сфер влияния, — серьёзно кивнула женщина. — А вы — небольшое, но гордое государство, сопротивляющееся аннексии. Понятно. Вам лучше?

— Ещё как! — благодарно выдохнул Акула.

Её точно прислал Никола-Чудотворец. Больше некому было.

— Хотите есть? — спокойно осведомилась она.

— Ещё как! — повторил Акула со всем пылом, и тогда она улыбнулась. Не сказать, что широко или лучезарно, но в глазах её вспыхнули весёлые искорки, и Акула понял, что зачарованно лыбится в ответ.

— Я сейчас, — сообщила она и направилась к двери. Тут Акула наконец заметил, что она сильно хромает, прямо-таки ковыляет, припадая на левую ногу. Вчера он этого не рассмотрел. Как только она ухитрилась его дотащить от порога до этой кровати?! Раздеть, перевязать… Такого бугая!

Хлопнула дверь, женщина вернулась. Она несла перед собой на подносе дымящуюся тарелку с тушёной картошкой и большую кружку с чаем. Акула накинулся на всё это, едва дождавшись, когда она поставит поднос на табуретку и приподнимет ему подушку, чтобы было удобнее есть. Он едва не стонал от удовольствия, пока ел, и только спустя несколько минут обнаружил, что женщина опять отошла к окну — наверное, чтобы не смущать его.

— Зачем вы меня к себе всё-таки… притащили? — внезапно выпалил Акула, даже перестав жевать. Этот вопрос не давал ему покоя.

— Не бросать же вас было у ворот. Вы сознание теряли. Или вы имеете в виду — почему я не сдала вас в милицию? — невозмутимо уточнила женщина. — Считайте, что я подобрала вас, как подобрала бы больного котёнка.

Акула поперхнулся чаем и надрывно закашлялся. Он? Здоровенный загорелый кабаняка, коротко стриженный, с распухшей от побоев рожей? Больной котёнок?!

— Лазарь — это Иннокентий Витальевич Лазарев, я полагаю, — негромко сказала она, и Акула снова едва не поперхнулся. Но кивнул. — Он спонсирует наш университет.

— Он много чего спонсирует, — проворчал Акула, наконец переведя дух. — Как вы догадались?

— Ну, вы же не могли в таком состоянии брести издалека, — легко объяснила женщина, скрестив на груди руки. — Его дом — на соседней улице. Про Иннокентия Витальевича много разного говорят. Когда вы сказали: «Лазарь», паззлы сошлись.

Акула откинулся на подушку. Есть ему сразу расхотелось. Он опять увидел перед собою водянистые глаза Лазаря, услышал елейный тонкий голос. «Поразмысли-ка ещё, сопляк». И за этими словами — удар ботинком под дых. Хорошо начищенным, модным итальянским ботинком.

Спонсирует университет.

— Его ребята уже меня ищут, — выпалил он. — Они тоже могут сложить два и два… и придти сюда. Вломятся, если вы не откроете.

— Не прямо же сейчас, — подумав, отозвалась женщина. — И потом, он меня знает, Иннокентий Витальевич. Вряд ли заподозрит. Я ему преподавала.

— Как? — опешил Акула. Он просто ушам своим не поверил.

— Он решил расширить свой интеллектуальный багаж, — весело пояснила она, — и брал у меня частные уроки. Я историк и подрабатываю репетиторством. Собственно, вчера вечером я возвращалась от одного из своих учеников. А у Иннокентия Витальевича за плечами всего лишь военное училище.

У Акулы за плечами вообще нихрена не было, кроме трёх лет на флоте и года в технаре. Да и то бросил.

Он почувствовал себя дикарём. Питекантропом. Он им и был. С моряцкими матерными татуировками на разных местах. Она их наверняка увидела во всей красе, когда перевязывала его. Что она должна была о нём подумать?!

Он даже замычал, готовый с головой забиться под стёганое одеяло, которым она заботливо его укутала.

— Вам плохо? Больно? — встревоженно спросила она, быстро составляя на стол пустую посуду с табуретки и присаживаясь у кровати. Её прохладные пальцы сжали его запястье. — Я вам уже давала антибиотики, когда вы были без сознания. Вы хотели пить и пили. Сейчас я ещё принесу.

— Погодите, — хриплым голосом попросил Акула. — Вы же профессор, да? Всё-таки, какого… о Господи… зачем вы со мной возюкаетесь тут?!

— Я не профессор, —возразила женщина, — так что успокойтесь, я доцент и замдекана… и вообще это неважно. Я уже, как вы выразились, возюкаюсь. И довозюкаюсь до положительного конечного результата. То есть до того момента, когда вы поднимаетесь на ноги и отправитесь восвояси.

Теперь Акула сам схватил её за руку. Рука была тонкой и нежной по сравнению с его лапищей.

— Какого… рожна?! — яростно просипел он, буравя взглядом её спокойное лицо. — Я, может, бандюк и убийца! С чего вы взяли, что я социально неопасный?!

— Бандюк — это уж наверняка, — задумчиво кивнула она, — но не убийца. Вы неплохой человек.

Акула наконец совершенно потерял дар речи и мог только хлопать глазами, как идиот.

— Вы могли бы убить того, как вы недавно выразились, гадёныша, который вас караулил. Но не сделали этого, — невозмутимо продолжала она, словно не замечая его изумления. — Я довольно хорошо изучила Иннокентия Витальевича за время своего с ним знакомства, чтобы полностью согласиться с характеристикой, которую вы ему дали. Он пытал вас… думаю, самолично. Кроме того, ходят упорные слухи, что здешние правоохранительные органы целиком у него в кармане. Так что… — она развела руками, — я не могла снова вас к нему вернуть, такого беспомощного, иначе меня бы замучила совесть. И знаете, что ещё? — она улыбнулась, наморщив нос. — вы так забавно проглатываете обсценную лексику, что просто любо-дорого.

Акула интуитивно догадался, что она имеет в виду. Вот, значит, как это называется.

— Может быть, пора уже познакомиться? — живо спросила она, наклонив голову к плечу. — Меня зовут Инга Анатольевна. Как мне вас называть?

— Акула, — брякнул он и спохватился. — Это от фамилии — Окулов. Ещё я на флоте служил. На Тихоокеанском, во Владике. А так меня Никитой зовут.

Женщина опять серьёзно кивнула.

— Я сейчас принесу таблетки… а вы отдыхайте, Никита. Вам, может, телевизор включить? У меня есть маленький, на кухне.

Акула решительно помотал головой на подушке.

— Дайте мне лучше какую-нибудь книгу. На свой вкус. Я… оклемаюсь чуток и буду читать.


* * *


Вкус у Инги Анатольевны оказался профессорский. Глаза её лукаво блестели, когда она протягивала Акуле толстенную книгу с золотым обрезом. Это оказался Соловьёв Серей Михайлович «История России с древнейших времён», том первый. Акула отчётливо скрипнул зубами, открыв книгу, но мужественно преодолел предисловие и принялся читать дальше. Втянулся он на Рюрике.

Книженция была тяжеленной, как гиря, словеса в ней — тоже, но Акула всегда был охоч до учёного лексикона и сам не заметил, как на исходе второго дня такого воодушевляющего чтива строй его собственных мыслей стал до боли походить на строй мыслей господина Соловьёва. Типа: «Как скоро племена начали владеть сами собою, то не стало у них правды, то есть беспристрастного решения споров, не было у них устава, который бы все согласились исполнять, не было власти, которая бы принудила ослушников к исполнению принятого устава…»

— Беспредел у них там, короче, творился, — с удовольствием поддел он Ингу Анатольевну, которая время от времени заглядывала в комнату, интересуясь физическим и душевным состоянием своего пациента. — Прямо как у нас сейчас.

— Существует расхожее мнение, что история развивается по спирали, — пожала та худыми плечами. — То есть повторяется раз за разом на более высоком уровне. Это всего-навсего «людская молвь», но некое зерно истины в ней присутствует. Погодите, вы ещё до Смутного времени не дошли.

— Я и не успею дойти, — с искренним сожалением вздохнул Акула, опустив монументальный том себе на живот. — Я уже почти оклемался. Мне опасно здесь оставаться… опасно для вас. Вызвоню своих ребят и того… ретируюсь.

Это тоже было «соловьёвское» словечко.

Он расстроился, подумав об этом. Чёрт, он и правда не успеет дочитать все эти книги. Господин Соловьёв понаписал ого-го сколько — двадцать девять томов. До Нового года можно было читать. И он бы с удовольствием!

Акуле вообще всё нравилось в этом доме. Тихо тут было, спокойно, цветы в горшках расставлены по всем подоконникам, куры кудахтали под окном, а сонный толстый кот Федот валялся на полу в полосах солнечного света. Акула давно так не жил, с самого детства, закончившегося с уходом из тёткиного дома в Камышлове.

Тётка Лида вскоре после этого умерла, и Акула больше в Камышлов не возвращался.

Инга Анатольевна посмотрела на него и быстро сказала:

— Конечно. У вас же дела, я понимаю. Вы… читайте, сколько успеете.

— Какие там дела, — буркнул Акула, ещё больше расстроившись. Что ж такое, эта женщина и её Соловьёв заставляли его ломать башку над тем, правильно ли он живёт вообще. Они-то жили совсем по-другому! — Моя персона для вас опасна, говорю же… и потом, я не могу сидеть у вас на шее. Я вам уже задолжал. Я всё верну, как только…

— Не валяйте дурака, Никита! — вспыхнула вдруг Инга Анатольевна и вскочила с табурета, на который присела. На её бледных щеках проступили алые пятна, и даже лоб покраснел. — Вы мне ничего не должны, вы у меня в гостях, и я не желаю больше ничего об этом слышать.

— Хорошо, не услышите, — пошёл на попятный Акула, донельзя удивлённый этой внезапной вспышкой. — Только не обижайтесь.

— Я не обижаюсь, с чего бы! — отрезала Инга Анатольевна и заторопилась к двери, хромая сильнее обычного.

Но она расстроилась, конечно же, Акула это чувствовал. И тратилась она на него изрядно, при её-то мизерной зарплате и приработках. Блин, она купила для него бинты, лекарства и даже смену белья! Поэтому, как бы она ни ерепенилась, он твёрдо решил возместить ей ущерб. В почтовый ящик потом сунуть бабло в конверте. Или сберкнижку завести на её имя.

У Инги Анатольевны, судя по всему, никогда не жил годный мужик, смотревший бы по-хозяйски за домом. Ведь она была калекой, если на то пошло, как тут хозяйственных мужиков ловить и где, не в своём же университете. Да и не из тех она была, что ловит кого бы то ни было, Акула сразу это понял.

Он бы с огромным удовольствием взялся за обустройство этого крохотного домика, похожего на домик бабушки Красной Шапочки: тут и крыша наверняка текла, и скрипучие половицы просто вопили о необходимости их перебрать… словом, руки у Акулы чесались, но как он мог заниматься такими домработами, не спалившись?! Никак.

Так что он тихо лежал, смаковал Соловьёва, постепенно дойдя до Ивана Калиты — хитрющий был князь! — и наслаждался каждой минутой такого безмятежного бытия.

Но Калита Калитой, а пора было и честь знать.

Закончились выходные, Инга Анатольевна ушла на работу. Акула допрыгал до её телефона, чтобы послать сообщение на пейджер своему другану и правой руке Борюсику. Сообщение было кратким: «Перезвони мне» и номер телефона, аккуратно записанный на бумажке, приклеенной к аппарату.

— Твою мать! — радостно заорал Борюсик, дозвонившись, и Акула поморщился, отводя трубку от уха. За шесть дней, проведённых в этом доме, он напрочь отвык от таких-то матерей. — Ты живой, жопа ты с ручкой!

— Куда я денусь, — проворчал Акула. — Всё в ажуре?

— В полном, босс, а теперь — так ваще! — горячо заверил Борюсик. — Ох, и погуляем теперь! Ты где?

— В Караганде, — исчерпывающе отозвался Акула, и друган снова счастливо заржал. — Завтра утром, часиков в семь, подруливайте к винно-водочному на Савеловской. Я там внутри буду, он круглосуточный.

Савеловская находилась через две улицы от профессорского дома. Палить Ингу Анатольевну перед кем бы то ни было Акула не собирался.

— На «мерине» не приезжайте, «пятёрку» у Димона возьми, — устало закончил он. — Всё ясно?

— Ясно, как день, босс! — жизнерадостно возопил Борбсик. — В семь, Савеловская, вино-водка! Ох, погудим теперь!

— Гудок не порви, — буркнул Акула и с досадой хрястнул трубкой по рычагу. Чёрт, чёрт, чёрт…

Инга Анатольевна вернулась сравнительно рано, ещё темнеть не начало, и принесла тяжёлый пакет с продуктами, при виде которого Акулу так и передёрнуло — попробуй, прокорми такого бугая! Нет, всё он правильно сделал, пора было валить отсюда к таким же бугаям, как сам, позабыв про Ивана Калиту и про всё такое прочее.

— Меня заберут завтра в семь утра от винно-водочного на Савеловской, — сумрачно объявил он, сидя на койке в простыне, как какой-то римский патриций или привидение, дикое и вовсе несимпатичное. — Я дозвонился до своего клана «Сопрано». До своего роду-племени. До своей бригадки, короче. Пора и честь знать. Каникулы кончились.

Он подумал, что в самом деле чувствовал себя здесь, как в детстве на каникулах, когда можно было валяться с книжкой, сколько захочется, и каждое утро ждать только хорошего.

Инга Анатольевна сразу как-то поникла. Улыбка пропала с её лица.

— Да, конечно. Если вам нужно. Если вы считаете, что уже полностью поправились.

— Поправился на все сто. На всю ёбаную катушку, — проскрипел Акула и с вызовом покосился на неё, кутаясь в простыню. Да-да-да, ему пора было возвращаться к своим бугаям, к привычному лексикону и в привычную жизнь-жестянку, ну её в болото.

Акуле охота было летать!

Он даже челюсти стиснул так, что их заломило.

— Не стоит демонстрировать мне, Никита, что вы браток и авторитет, — бесстрастно сказала Инга Анатольевна. — Я это и так знаю.

А, бля…

— Извините, — пробормотал Акула, чувствуя, что уши у него загорелись красными лампочками, как в новогодней гирлянде. Это у него-то! Нет, валить, валить нафиг, и побыстрее. Винно-водочный на Савеловской, семь утра, Борюсик, кабак и тёлки. И нахуй всё.

Заснуть этой ночью — последней ночью под крышей профессорского дома — Акуле никак не удавалось. Он крутился, вертелся, снова и снова зажигал и гасил настольную пампу, дочитал про Калиту и перешёл к Симеону Гордому, Ивану Второму и его сыну, малолетнему княжичу Димитрию, которому вскоре предстояло стать Дмитрием Донским и наголову разбить татар на Куликовом поле.

Акула вдруг остро пожалел, что не родился в то время. Скакал бы себе на богатырском коне, махал палицей и горя не знал. Самое то для него.

А Инга Анатольевна была бы какой-нибудь монашкой. Светлой голубицей. Аки горлицей. Спасала бы его на Куликовом поле. Обтирала бы кровавые раны на жестком его теле.

Под его дверь упала полоска света из кухни. Инга Анатольевна тоже не спала, брякала там чашками, видно, решила заварить себе чаю. Акула подумал, подумал, потом решительно встал с кровати, по привычке придерживая ладонью пострадавший бок и замотавшись в куцую простыню.

Профессорша вроде как не удивилась этому его патрицианскому явлению среди ночи. Просто поставила на стол ещё одну чашку, банку с вишнёвым вареньем и два блюдечка. И печенье «Крокет».

Акуле кусок в горло не лез, но он старательно жевал, не поднимая глаз от своей исходящей паром чашки. Пахло мятой, которую Инга Анатольевна добавляла в заварку.

— Хорошо, что вы вышли, Никита. Я уже собиралась к вам зайти, чтобы сказать кое-что, — внезапно объявила она, и Акула удивлённо вскинул глаза.

Профессорша была одета, как обычно, несмотря на ночь. То есть в шёлковую белую блузку и длинную чёрную юбку до пола. Акула уже понял, что такие монашеские одеяния она носит для того, чтобы скрыть уродливую ортопедическую обувь, которая, впрочем, мало помогала ей от хромоты.

Сам Акула, что он ни надень, хоть смокинг, чувствовал себя при ней лопух лопухом. Его испачканную и порванную в лазаревском подвале одежду Инга Анатольевна добросовестно отстирала и заштопала: и штаны, и рубашку, так что к завтрашнему возвращению в строй он был экипирован полностью. Ствола только не хватало, его тиснули лазаревские братки.

— Кое-что — это что? — с некоторым удивлением уточнил Акула, глядя на профессоршу во все глаза.

Скулы у неё сильно порозовели. Она аккуратно поставила чашку на стол и негромко, но чётко произнесла:

— Так получилось, Никита, что после смерти родителей я много лет живу одна. С моим физическим недостатком мне сложно найти себе… партнёра, да я и не искала, честно говоря. Как-то не к лицу, — она чуть усмехнулась уголком губ. — По Евангелию, надо просить, чтобы было дано. Я никогда не просила… теперь в сухом остатке мне тридцать девять лет, и я понятия не имею, что такое акт физической любви. Я прошу вас… мне кажется, что вы поймёте… в общем… — она глубоко вздохнула и поправила очки, — мне бы хотелось, чтобы вы познакомили меня с этой стороной жизни. Сегодня ночью. Сейчас. Если я вам, конечно, не слишком противна.

Её светлые глаза за стёклами очков казались огромными и беззащитными.

— Почему я? — как идиот, спросил Акула. У него даже в ушах зазвенело. Он сидел на краю стула и пялился на Ингу Анатольевну. Просто глаз не мог оторвать.

— Потому что я уверена, что вы меня поймёте, как я уже сказала. И ещё потому, что вы мне симпатичны, — ответила она просто.

— Я?! — ахнул Акула.

Он? Неуклюжий бугаина с ручищами, как у молотобойца, заросший щетиной, с перебитым носом? Симпатичен?!

Инга Анатольевна решительно кивнула:

— Да. Вы. Я понимаю, что мало того, что калека, так ещё я отвратительно стара для вас. Сколько вам лет?

— Двадцать пять, — обалдело пробормотал Акула. — И вы совсем не…

— Перестаньте, прошу вас, Никита, — всё так же ровно проговорила она. — К чему из вежливости отрицать очевидное?

Теперь её впалые щёки побледнели, и она сжала тонкими пальцами камею — или как там называлась эта брошка с женским профилем — под воротничком белоснежной блузки.

Акуле вдруг пришло в голову, что лицо у неё — точно такое же, как на этой камее.

— Никакой я не вежливый, — брякнул он хрипло, — а грубый. Кабан Пятак. А вы красивая. Просто я вас боюсь, вот и всё.

Теперь настала её очередь ахнуть и захлопать ресницами.

— Меня?!

— Вас, вас, — мрачно подтвердил Акула, затолкав руки между колен и понурившись, как школьник. — Потому что я тупой браток, быдло, а вы…

Он даже крякнул.

Инга Анатольевна нахмурилась и опустила голову, а потом порывисто встала.

— Предлагаю нам обоим не заниматься тут самоуничижением. Давайте уже решимся и сделаем… что-то более полезное.

Она сглотнула, храбро глядя сквозь очки на медленно воздвигшегося Акулу. Он чувствовал себя рядом с нею просто какой-то башней. Танком «Клим Ворошилов». Броненосцем «Потёмкин».

— Пойдёмте, — прошептала она, облизнув губы, и неловко пошла впереди него в свою комнату, не оглядываясь и сильно хромая. Акула подумал — не оскорбит ли он её, если догонит и подхватит на руки? Наверное. оскорбит. Но ему очень этого хотелось.

Её спальня, в которую он никогда раньше не заходил, была довольно просторной. Но там все стены занимали книги. Книги — от пола до потолка, все четыре стены и даже простенок над дверным проёмом. Это было всё равно что жить в библиотеке! Ещё тут был двуспальный диван.

— Это бывшая комната моих родителей, — тихо сказала Инга Анатольевна, повернувшись к нему. — А та, где вы… моя. Я постелю? И потушу свет?

Акула молча кивнул. Он совершенно не знал, куда девать руки, ноги… и вообще, в дурацкой простыне он чувствовал себя не римским патрицием и даже не привидением с мотором, а просто болваном.

Инга Анатольевна, спеша и путаясь в углях, расстелила на диване свежее постельное бельё и бросила подушку. Потом так же торопливо потушила лампу. Теперь комнату освещала только луна, заглядывавшая сквозь занавески. Инга Анатольевна в этом свете казалась неясной тенью, едва заметной, затаившей дыхание, как заяц перед охотником.

Сам Акула чувствовал себя не охотником, а точно таким же зайцем, но он понимал, что должен быть ведущим.

— Инга… — проговорил он, впервые назвав её так. — Сними очки. И всё вообще сними. Пожалуйста.

Он увидел, как она пошевелилась в плотном полумраке, послушно сняв очки, которые брякнули о тумбочку у дивана. Ткань юбки зашуршала. Акула терпеливо ждал, сам затаив дыхание, пока её тонкое тело смутно не забелело в темноте, пока она не уронила руки, глядя на него потерянно и доверчиво — так, что у него запершило в горле.

Незаметно для себя он подошел к ней вплотную, и она запрокинула голову, уставившись ему в лицо. И прерывисто вздохнула.

— Ни презервативов же, ничего? — на выдохе спросил он, сцепив за спиной руки — свои большие волосатые ручищи. Секс-символ несчастный, бля, мужчина по вызову!

Она заметно вздрогнула:

— О… я не подумала. Я никогда не покупала… такие вещи… но ведь я, наверное, уже не забеременею, мне тридцать девять… — бессвязно залепетала она, залепетала вовсе не похоже на свою обычно чёткую и ровную речь. — Какая я дура…

Она, кажется, готова была расплакаться.

Акула наконец расцепил хрустнувшие пальцы, протянул руку и погладил её по горячей щеке.

— Я ничем таким не болею, честно, — прошептал он. — Я здоровый вообще. Как бык. Поверь мне.

Простыня наконец сползла на пол.

У Инги были острые лопатки и ключицы, хрупкие позвонки, а волосы, когда Акула наконец распустил её всегдашний пучок, оказались густыми и тёплыми на ощупь, рассыпавшись по её тонким плечам.

Её пальцы нерешительно легли ему на грудь, коснулись образка с Николой-Чудотворцем.

— Я могу вас вообще трогать? — спросила она дрожащим голосом. — То есть… тебя. Мне всё время хотелось тебя трогать. Я, наверное, развратная, да? Развратная старая дева. Какой ужас.

Она изучающе водила ладонями по его плечам, по предплечьям до локтей, сперва робко, а потом всё смелее и смелее. Акула сотню раз бывал в куда более опытных женских руках. Шалавы и в несколько пар рук его оглаживали, но никогда он не трясся так — словно хренов осиновый лист весом под центнер.

— Я вам… тебе… нравлюсь хоть немножечко? — снова прошептала Инга, и Акула всей свой голой, покрывшейся мурашками кожей, вывернутыми наизнанку нервами ощутил её тоскливое отчаяние, её возбуждение, испуг… и то, как унизительно всё это было для неё. Чёрт, он ещё никогда так отчётливо не чувствовал другого человека! Словно он сам стал ею. Ингой.

Он сглотнул, пошевелил пересохшими губами и поймал её хрупкую руку. Поймал и потянул вниз, по своему вздрагивавшему животу — туда, где палаткой вздыбились его трусы под напором могучего стояка. Просто дрына какого-то.

Он посмотрел на неё почти жалобно. И пробормотал — совершенно по тому же невесть откуда взявшемуся наитию, потому что Акула раньше был примерно таким же чутким, как кирзовый сапог:

— Примете у меня экзамен, профессор? Я опоздал, простите, но, может быть, ещё всё-таки не совсем поздно?

Инга вздрогнула, и Акула с радостью услышал её неуверенный короткий смешок.

— Я не профессор… и вы опоздали на много, много лет... но экзамен я у вас приму.

Её ладонь замерла как раз над резинкой его трусов, а потом, решившись наконец, занырнула под неё, и прохладные пальцы неумело, но крепко сомкнулись вокруг самого для Акулы дорогого. Ему показалось, что комната вокруг осветилась, такие яркие искры брызнули у него из глаз.

— Экзамен для меня — всегда праздник, профессор, — простонал он сквозь стиснутые зубы и покорно отдал самое дорогое ей на забаву, заранее поставив на нём крест. Но Ингины пальцы тоже стали поразительно чуткими, гладя всё немалое хозяйство Акулы с такой нежностью, что он опять сжал челюсти до хруста, боясь опозориться и расплескаться в её руках.

— Культ Приапа, — задумчиво сказала она, покачивая в ладонях стояк Акулы и озорно глядя снизу вверх почему-то очень тёмными глазами. — Приап — это бог плодородия в античной мифологии, он изображался…

— С членом наперевес, — прорычал Акула, попятился и грохнулся на затрещавший диван, путаясь в чёртовых трусах и увлекая её за собой. — Простите, профессор, но я сейчас завалю экзамен, если вы не прекратите болтать!

— Я… не… не профессор, — пролепетала Инга сквозь смех, и тогда он заткнул её влажный, нежный и тесный рот собственными губами, сосредоточенно раскладывая её на диване и сам с удовольствием начав изучать её тело.

Она была хрупкой, но где надо — кругленькой и пышной. Гладкой. А внутри — тесной и скользкой. Она дурманяще пахла сиренью и вскрикивала под его руками и губами так самозабвенно, что он едва удерживал на месте свою сорвавшуюся крышу. Он знал, что обязан полностью себя контролировать, чтобы не повредить ей. Ведь у неё болела нога, а он, питекантроп с приапом наперевес, никак не мог сообразить, как же поудобнее уложить её и самому улечься. И наконец усадил сверху себе на бёдра, осторожно и мучительно медленно проникая внутрь.

Инга упёрлась узкими ладонями в его покрытые испариной плечи, пряди густых волос упали ей на лицо. Она не закричала, только выдохнула со стоном, протяжно и сладко, и храбро дёрнулась ему навстречу, пропуская в себя до конца.

Акула зажмурился, как и она. Он был бы рад хоть вечность смотреть на то, как она раскачивается на нём, подымаясь и опускаясь, как рассыпаются по плечам и груди её пышные волосы, как она то растягивает губы в блаженной улыбке, то снова прикусывает их, глотая стоны. Но веки у него сами истомно закрывались.

— Ой, — удивлённо сказала вдруг Инга, не переставая двигаться на нём. — Как это… странно… Ой… Ой!

Глаза её расширились ещё больше и стали просто в пол-лица. Как блюдца.

С восторгом чувствуя, как тягучая судорога сводит её нутро, Акула крепко обхватил её прохладные бёдра обеими ладонями и улетел сам после пары резких глубоких толчков.

Что угодно могло происходить вокруг них — извержение вулкана, вторжение инопланетян, или, что было бы куда проще и реальнее — бойцов Лазаря… у Акулы бы хватило сил только заслонить Ингу собой. Он лежал на боку, судорожно прижимая к груди её тонкое тело и дышал ей в волосы. Дышал ею.

— Я справился, профессор? — хрипло спросил он наконец.

— Если бы у вас была зачётка, — прошептала она ему в грудь, обжигая дыханием, - я поставила бы вам «отлично».

И тихо прыснула.

Потом наступил рассвет, и Акула поднялся с измятой, разворошённой постели, ища свои трусы под её взглядом, пристальным и ясным. За окном радостно заорал петух.

Акула не знал, как теперь будет жить без этого домика с его книгами во все стены и с восторженным криком дурака-петуха под окном.

Без этой женщины, которая смотрела на него усталыми тревожными глазами.

«Спокойно!» — свирепо приказал себе Акула и босиком пошлёпал в крохотную ванную за перегородкой, а потом в свою комнатушку — одеваться. И когда он натянул починенные и отстиранные Ингой носки, штаны и рубаху и вышел в кухню, Инга уже была там — свежая, разрумянившаяся, и жарила гренки на допотопной чугунной сковороде.

Акула поглядел-поглядел на неё и тяжело вздохнул, отправляя в рот гренку.

— Ты сейчас прикинешься бухариком? — деловито спросила она, поворачиваясь к нему от плиты. — Ну там, возле винно-водочного, когда будешь дожидаться своих?

Он кивнул, прожевал гренку и укорил с вымученной ухмылкой:

— Слова-то какие — буха-арик… не к лицу профессору… Нет. Не подходи, — он поспешно выставил перед собой ладонь и сам вскочил со стула, отстраняясь, лишь бы не коснуться её. — Не трогай меня, а то я не уйду никуда. А мне надо… надо идти. Кто ты, а кто я? — он покривился, как от боли. — Акула, блядь.

Теперь она побледнела.

— Ты порешь ерунду, — отчётливо проговорила она, машинально вытирая руки об фартук. — Не надо мне демонстрировать, как глубока разделяющая нас социальная пропасть… а то я сейчас, как в мыльных сериалах, заявлю тебе, что, если у меня всё-таки появится ребёнок, я сохраню его любой ценой. Вот.

— С ума сошла, — одними губами произнёс Акула, и она лихо тряхнула головой:

— Может, сошла. Ну и что? Ты куда-то торопился, так иди же.

Теперь её голос вновь стал очень ровным, а глаза — спокойными.

Давясь самой отчаянной матерщиной, Акула с грохотом вывалился на крыльцо. Чёртов петух с заполошным кудахтаньем сунулся ему под ноги, словно хотел остановить, и Акула едва не отвесил ему пинка.

Нет, ну надо же, удумала, ребёнка она оставит! Самой жрать нечего, а туда же! На кой ляд ей этот ребёнок, ну на кой?! Перепихнулись, и ладно! Так нет же! Всё-таки все бабы дуры, даже профессорши! Господи Боже!

Он сжал в ладони болтавшийся на шее образок с Николой-Чудотворцем. Надо было оставить образок Инге, чтобы та отдала его их будущему сыну. Вот точно как в сраных мыльных сериалах показывают! А самому захватить с собой на память «Историю России с древнейших времён»! Все двадцать девять томов!

Ураганом промчавшись по двору, у самой калитки Акула не выдержал и всё-таки обернулся.

Инга стояла на крыльце и смотрела ему вслед.


Любэ — Позови меня тихо по имени


@темы: фики, гет, ФБ-16, Русреал

URL
Комментарии
2016-10-25 в 21:57 

Morrigan33
Улыбаемся и машем!
Читала этот текст на русориджа и то ли не успела то ли забыла покомментить. Вот тут сразу узнается твой фирменный стиль) и даже фирменный сюжет о том, что любовь то в итоге сильнее всего наносного цинизма и новорусскости)

2016-10-25 в 22:01 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Morrigan33,
твой фирменный стиль) и даже фирменный сюжет
:lol:
спасибо, котик! :kiss:

URL
2016-10-25 в 22:22 

ehoo
Первый закон термодинамики - никому не рассказывать о термодинамике.
трогательно до невозможности, пипец просто

2016-10-25 в 22:26 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
ehoo,
спасибо. :buddy:
меня ужасно грел этот текст. Вот воистину зона комфорта была)))

URL
2016-10-26 в 04:38 

Торквемада-сан
"Сумбур, осень, женщины. Настоящий винный суп" (с)
Я тоже очень хочу такой домик с огромным количеством книг. )))
Чудесная история. Очень образ Инги понравился. Воплощение женственности в моем понимании.

2016-10-26 в 08:03 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Торквемада-сан,
спасибо, дорогая :kiss:

URL
2016-10-26 в 08:35 

Торквемада-сан
"Сумбур, осень, женщины. Настоящий винный суп" (с)
Торквемада-сан, у меня прям душевно утро началось, не хватало пледа и какао. ))

2016-10-26 в 08:56 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
URL
2016-10-26 в 13:08 

Auesha
Добродетель вознаграждается, порок же приятен сам по себе.
За-ме-ча-тель-но! Качать автора!

2016-10-26 в 14:37 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Auesha,
МРРРРР!! :love:

URL
2016-10-27 в 10:50 

Алисанда Кортелуаз
Все грибы съедобны, но некоторые только один раз.
Жаль, что вы не написали сиквел.:) Cказка ведь что это, что "Один дома", но там сиквел есть:)

2016-10-27 в 10:53 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Алисанда Кортелуаз,
мэйби, но вряд ли.

URL
2016-10-27 в 11:04 

Торквемада-сан
"Сумбур, осень, женщины. Настоящий винный суп" (с)
sillvercat, сиквел к Один дома??? а я не в курсе ((((

2016-10-27 в 13:45 

Алисанда Кортелуаз
Все грибы съедобны, но некоторые только один раз.
Торквемада-сан,
Есть, лежит во внеконкурсе, кажется.

2016-10-27 в 14:10 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Торквемада-сан, Алисанда Кортелуаз,
так у меня он уже целиком стоит тут))

URL
2016-10-27 в 15:06 

Торквемада-сан
"Сумбур, осень, женщины. Настоящий винный суп" (с)
sillvercat, Аааа, от оно че ) значит я все прочитала )))

2016-10-27 в 15:16 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
URL
2016-10-27 в 15:40 

Stella Lontana
Тоска по совершенству? Ну-ну! (с) Ундервуд
sillvercat, мне еще на битве очень понравился этот текст.

2016-10-27 в 15:40 

Stella Lontana
Тоска по совершенству? Ну-ну! (с) Ундервуд
sillvercat, мне еще на битве очень понравился этот текст.

2016-10-27 в 15:40 

Stella Lontana
Тоска по совершенству? Ну-ну! (с) Ундервуд
sillvercat, мне еще на битве очень понравился этот текст.

2016-10-27 в 15:47 

sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Stella Lontana,
спасибо, дорогая :kiss:

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Выхожу один я на дорогу, на работу, на медведя

главная