sillvercat
Горю! Конопляное поле.
Название: Рабыня
Автор: fandom Americas 2016
Бета: fandom Americas 2016
Размер: мини, 1307 слов
Пейринг/Персонажи: Доротея, её прабабка Лулу, Сэмюэль, Дэвид, белые хозяева
Категория: гет
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Доротея была покорной рабыней Иисусовой и рабыней хозяев
Примечания: время действия — середина XIX века, незадолго до Гражданской войны Севера и Юга
Слушать спиричуэл «Lord don't move the mountain» в исполнении Mahalia Jackson здесь .
Предупреждение: смерть некоторых персонажей
Ссылка на ФБ-16: тут.

>



Lord don't move the mountain,
But give me strength to climb it
Please don't move that stumbling block,
But lead me Lord around it
Lord don't move the mountain,
But give me strength to climb it
Please don't move that stumbling block,
But lead me Lord around it
The way may not be easy,
You didn't say that it would be
For when our tribulations get too light,
We tend to stray from Thee.
Halleluja


Умирая, прабабка Лулу больно стиснула своими костлявыми, корявыми и тёмными пальцами руку своей шестнадцатилетней правнучки Доротеи и ликующе прохрипела прямо в её испуганное, залитое слезами лицо — на том наречии, которого никто, кроме Доротеи, здесь не понимал:

— Теперь я свободна!

Прабабка Лулу была ведьмой, по мнению остальных рабов, и в их хижинах, лепившихся, как червивые грибы, к белостенной усадьбе «Розовый куст», и в самой усадьбе так считали все. Сторонились Лулу и опускали глаза перед нею, перед этой сморщенной, как запечённый в костре батат, скрюченной, словно корешок астрагала, старухой. Никто не знал, сколько ей лет, да она и сама, наверное, не знала. Она никогда ни слова не произнесла по-английски. Только презрительно выпячивала сухие губы, когда хозяева, надсмотрщики или кто-то из негров обращался к ней на этом языке. Она говорила только на каком-то африканском наречии, смутно понимаемом Доротеей, и вовсе не принимала святого Крещения, не получив поэтому и добропорядочного христианского имени.

Она так и умерла некрещёной, закосневшей в языческом грехе ведовства. Умирала Лулу долго и трудно, задыхаясь в муках агонии почти сутки, словно чья-то тяжёлая рука безжалостно сжимала её хрупкое горло, лишь иногда позволяя с хрипом втянуть в себя воздух. Выходя по какой-нибудь надобности из хижины, Доротея слышала, как судачат между собой негры: мол, дьявол не подпускает к себе ведьму Лулу, пока старуха не передаст кому-нибудь свои опасные чары. И боязливо косились при этом на Доротею.

Та лишь устало усмехалась. Она верила в Спасителя нашего Иисуса, в то, что Он принял крестные муки за всех людей и, значит, и за неё, Доротею. И ей не нужен был запретный прабабкин дар, она свято верила только в то, что Иисус защитит её от всех бед.

Она была покорна воле Божией и воле господ. В Священном Писании говорилось, что рабы должны повиноваться Богу и хозяевам, только тогда они войдут в Царствие Небесное.

Прабабка Лулу вошла не в Иисусово Царство, а под сень своих языческих кущ, где родилась — бесконечно далеко отсюда, на той земле, о которой она рассказывала Доротее.

«Теперь я свободна…»

Прабабку Лулу похоронили в стороне от общего кладбища, и Доротея стала жить одна — до тех пор, пока к ней не посватался кузнец Сэмюэль.

Доротея была красива строгой красотой, похожей на красоту выточенной из эбенового дерева изящной фигурки: длинная шея, огромные глаза в тени густых ресниц и пухлые губы.

И ещё она любила петь и пела псалмы, восхваляя Спасителя-Иисуса глубоким грудным голосом, сильным и нежным, взлетавшим к самому престолу Господню.

На неё заглядывались многие негры, но она выбрала Сэмюэля, потому что кузнец был не только могуч, но и добр: в его кузне вечно жили какие-то приблудные псы, которых остальные рабы гнали прочь, чтобы не делиться с ними скудной едой. А однажды Доротея увидела, как он, ловко балансируя на ветке старого вяза, кладёт в гнездо лазоревки выпавших оттуда, отчаянно пищавших птенцов.

— Позвал бы мальчишек! — запрокинув голову, с беспокойством крикнула ему снизу Доротея.

— Ещё сорвутся, — застенчиво улыбаясь, ответил ей Сэмюэль, как будто сам не рисковал сорваться и расшибиться оземь.

Поэтому, когда кузнец, глядя на неё с той же застенчивой улыбкой, спросил, согласится ли она жить с ним, Доротея кивнула, почти не раздумывая. И засмеялась, когда он на радостях подхватил её как пушинку и вскинул к небу в своих огромных мозолистых руках.

Они не стали жить в грехе, а поженились, как положено в вере Иисусовой. Хозяин Джордж разрешил их брак, и Сэмюэль перенёс свои пожитки из кузни, где привык спать, в хижину к Доротее. А та ещё пуще расцвела в его больших руках и понесла чуть ли не с первой их ночи вместе. Она работала в усадьбе с задумчивой улыбкой на пухлых губах, словно всё время прислушиваясь к себе и часто опуская ладонь на живот, где росло дитя.

Её не волновало то, что это дитя родится в рабской доле. Иисус и Сэмюэль защищали её… и всё должно было быть хорошо. Господа были добры к ней и рады её счастью. Доротея ощущала это счастье, как тёплую, баюкающую её воду огромной реки. Но иногда, глядя по вечерам в сторону могилы прабабки Лулу, она будто слышала её скрипучий задыхающийся голос.

«Теперь я свободна!»

У Доротеи родился сын, смуглый большеголовый малыш, окрещённый Дэвидом. Он был спокойным, не крикливым, жадно сосал материнскую грудь, упираясь в неё маленькими кулачками. Доротея стала ещё счастливее. Доволен был и хозяин Джордж: его рабы принесли здоровое крепкое потомство. Он разводил на племя породистых собак и лошадей, и знал в этом толк.

Но счастье маленькой семьи Доротеи продлилось ещё лишь полтора года — до те пор, пока в хижины рабов, лепившиеся к усадьбе «Розовый куст», не пришла чёрная лихоманка, которую белые господа называли оспой.

Обтирая влажной тряпицей большое сильное тело своего мужа, метавшегося в огненном жару, который сжигал его изнутри, Доротея не плакала. Она истово молилась Спасителю-Иисусу, который должен был спасти её мужа. Ведь Сэмюэль ни в чём не провинился перед Господом, он всегда был богобоязненным и покорным. Но Спаситель не внял горестным мольбам Доротеи, не спас Сэмюэля, и тот навсегда покинул Доротею с сыном и вошёл в Царствие Небесное.

Когда его безжизненное тело опускали в могилу, Доротея решительно, под корень, срезала острым лезвием ножа свои пышные кудри, которые так любил перебирать Сэмюэль в минуты любви, и бросила их на его широкую грудь.

— Язычество! — укоризненно прошептал преподобный, читавший над Сэмюэлем молитву, но Доротее было всё равно.

Чёрная лихоманка пощадила Доротею и Дэвида, но из шатких хижин рабов перенеслась под белую крышу господского дома и там собрала новую дань. Она унесла жизнь супруги хозяина Джорджа и его пятилетней дочки, а потом и жизнь самого хозяина Джорджа. Кладбище вокруг усадьбы разрослось, а господский белый дом, собаки, лошади и рабы пошли с молотка.

Доротея с Дэвидом на руках вместе с другими рабами отправилась на аукцион, который должен был состояться в специально отведённом для этого месте. Оцепенело глядя в сторону оставшихся позади могил прабабки и Сэмюэля, Доротея судорожно прижимала к себе сына. Он был так мал! Его не могли отнять у неё! Нет-нет!

Но она, как и другие рабы, прекрасно знала, что ребёнок, продающийся вместе с матерью, ничего не стоит, а вот если продать его отдельно, за него ещё можно что-то выручить. Дэвид был здоровым и сильным малышом, он уже начал бодро ковылять на крепких ножках и перестал сосать материнскую грудь. Его вполне могли продать отдельно от Доротеи.

В ночь накануне аукциона Доротея не сомкнула глаз, скорчившись в углу сарая, где разместили рабов из усадьбы «Розовый куст», и укачивая безмятежно спавшего сына. Она уже не в силах была молиться — разве не молилась она до хрипоты, распростёршись крестом на полу возле койки умирающего Сэмюэля?

Что ей было делать теперь? Как поступить?

Рабы иногда осмеливались бежать на Север, переплыв через реку Огайо, служившую границей между северными и южными штатами. Но как Доротее было перебраться через неё с ребёнком на руках? И до Огайо было слишком, слишком далеко. По её следу торговцы непременно пустили бы собак, и она всё равно не сумела бы скрыться от них. И Дэвид — Дэвид мог при этом погибнуть!

Она лихорадочно прижалась губами ко лбу своего мальчика и тихо запела, положившись на волю Иисусову, как полагалась всегда, сколько себя помнила.

Lord don't move the mountain,
But give me strength to climb it
Please don't move that stumbling block,
But lead me Lord around it
When my folk would slay me,
And these things they will try to do
Lord, don't touch him but within his heart,
Make him give his Heart to you.
Lord don't move the mountain,
But give me strength to climb it
Please don't move that stumbling block,
But lead me Lord around it
Oooh, oooh, oooh...


* * *

Наутро Доротею продали отдельно от сына.



Название: Кудесник-волшебник и Мэри-Лу
Автор: sillvercat для fandom Americas 2016
Бета: Блэй
Размер: мини, 1700 слов
Пейринг/Персонажи: Мэри-Лу, Саймон Фишборн, Ушастый Джимми, шериф, пастор, другие мужчины и женщины Ловелла
Категория: гет
Жанр: драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: Мэри-Лу жила на отшибе Ловелла и была просто черномазой блудницей...
Примечания: действие происходит в Оклахоме вскоре после Гражданской войны; личная жизнь героев — плод фантазии автора
Предупреждение: графичное описание жестокого наказания, бытовавшего в ту пору в США, — вымазывания в смоле и перьях
Ссылка на ФБ-16: тут.





Ловелл в штате Оклахома был замкнутым, богобоязненным и праведным городом, и Мэри-Лу жила далеко за его окраиной, у речной излучины, в шатком домишке, прежний хозяин которого куда-то сгинул.

У Мэри-Лу были тёмные блестящие кудряшки и кожа цвета коричного пряника. Пухлые губы и лукавые карие глаза. Упругие груди и точёные бёдра, сладкие, будто медовая коврижка. Так сказал ей Коннор Эймс, шериф Ловелла, пришедший к ней первым, когда она только-только поселилась в заброшенной лачуге у реки. И жадно смял её бёдра. Ладони его были большими и грубыми, он хрипел непристойности и сладкие словечки ей на ухо, тяжело проталкиваясь в неё. Мэри-Лу крепко обнимала его за шею и тёрлась об него всем телом. Она знала, что сейчас ей будет хорошо.

После шерифа к ней так же, украдкой, пришёл лавочник, мистер Петтигрю. А потом все мужчины Ловелла, у которых волосы росли не только на голове (хотя некоторые из них уже облысели), потянулись к лачуге Мэри-Лу, черномазой блудницы, как называли её между собой богобоязненные женщины Ловелла.

Они ненавидели Мэри-Лу, но делали вид, что её не существует на свете. Они были праведны. Они не вопили, как кошки, от страсти в объятиях своих мужей. Зачатие являлось делом богоугодным, но плотское наслаждение — греховным. Мужья отродясь не видели своих жён голыми. Те лишь благопристойно и стыдливо задирали перед ними подолы ночных сорочек и чуть раздвигали колени. А потом закрывали глаза и с отвращением, терпеливо ждали, когда же закончится мерзостное животное совокупление.

А Мэри-Лу любила любовь.

Она принадлежала всем и никому. Она не смела подходить к церкви по воскресеньям, боясь, что добропорядочные женщины Ловелла забросают её камнями. Хотя Христос- Спаситель сам сказал про такую же женщину, как Мэри-Лу, что простятся ей грехи её многие за то, что она возлюбила много.

Ту женщину тоже звали Марией. Марией Магдалиной. Мэри-Лу узнала о ней, когда бывшая хозяйка, мисс Дебора, читала по вечерам Святое Писание своим дочерям Памеле и Джоанне, а Мэри-Лу, их горничная, тихонько сидела в углу спальни и тоже слушала.

Это было далеко от Ловелла, в Джорджии, в усадьбе «Три дуба».

Усадьба сгорела во время войны, пришедшей на красную землю Джорджии вместе с солдатами-янки. Хозяйка мисс Дебора, Памела и Джоанна умерли от тифа и упокоились на семейном кладбище, не увидев, как горит их дом. Господь был милостив к ним.

А негры, их бывшие рабы, разбежались кто куда.

Солдаты-янки забрали Мэри-Лу с собой. Они были добры к ней, кормили её тем, что ели сами, дарили серебряные монетки, серёжки и бусы, которые она припрятывала, как сорока. А солдаты прятали её от своих офицеров. Им нравился весёлый ласковый нрав Мэри-Лу, её торчащие груди и медовые бёдра, её страстные ночные стоны. Многие из этих солдат были убиты, и Мэри-Лу горько оплакивала их.

Но война закончилась, схлынула, как вода после потопа. Мэри-Лу, крохотная щепочка в этом потопе, осталась одна в домишке у реки неподалеку от богобоязненного Ловелла, где её ненавидели женщины, где дети шарахались от неё как от прокажённой, где пастор порицал её в своих воскресных проповедях — в церкви, куда ей была заказано было входить. Ну, а мужчины… мужчины приходили к ней по ночам.

Сама она никогда не заявлялась в Ловелл. На те деньги, что мужчины Ловелла давали ей, она нанимала беспризорного негритёнка по кличке Ушастый Джимми, чтобы он приносил ей припасы из городской лавки. А ещё у неё была лодка, оставшаяся от прежнего хозяина домика. В ней она рыбачила на стремнине реки.

Но ей ужасно захотелось всё-таки отправиться в Ловелл, когда Ушастый Джимми, прибежав в очередной раз, взахлёб рассказал ей, что в город приехал настоящий кудесник-волшебник! Он будет показывать настоящие чудеса в большом общинном зале для собраний!

— Чудеса творит только Господь, — строго произнесла Мэри-Лу, сунув мальчишке десятицентовик.

— Вот и преподобный так говорит, — вздохнул тот, почесал босой пяткой правой ноги лодыжку левой и дал стрекача.

Ох, но Мэри-Лу ужасно, ужасно разбирало любопытство! И в вечер представления она надела мужские штаны и рубашку, которые остались в её котомке со времени войны, когда она пряталась в солдатских палатках от глаз офицеров-янки. Она собрала свои чёрные кудри под дырявую соломенную шляпу и позвала своего пса, кривоногого косматого Фокса, похожего на растрёпанную метлу. Толку от него было мало, но он ободрял Мэри-Лу одним своим присутствием. И наконец, подготовившись так, она поспешила в Ловелл — крадучись, в темноте, как приходили в её дом его мужчины.

Она намеревалась хоть одним глазком взглянуть на настоящие чудеса!

Но Мэри-Лу опоздала. И кудесника-волшебника, который показывал свои чудеса богобоязненной общине Ловелла, увидела только тогда, когда он, совершенно голый, обмазанный в смоле и вывалянный в перьях, судорожно цеплялся за дважды распиленное повдоль бревно. Мужчины Ловелла волокли его прочь из города, свистя и улюлюкая, как бешеные. Мэри-Лу содрогнулась. Она знала, что острая грань этого бревна может, как ножом, раскроить его плоть до самого нутра, если он его оседлает. Но кудесник-волшебник, видимо, тоже это знал и потому отчаянно балансировал на бревне. Но не молил о пощаде.

Притаившись в кустах и замерев от ужаса, как заяц перед охотниками, Мэри-Лу онемело смотрела на позорную казнь. Её вполне могла постигнуть такая же участь! Ведь перед ней были те же люди, что приходили в её дом, те же, что стонали и всхлипывали в её объятиях, шепча на ухо непристойные и сладкие словечки. Она не узнавала их! Они и на людей-то не походили — скорее, на визжащих от радости свиней, дорвавшихся до корыта с помоями. Как не походил на человека тот бедолага, кудесник-волшебник, что сейчас изо всех сил пытался не сорваться с бревна. Он выглядел как громадный грязный комок перьев, как огромная птица с изломанными крыльями.

«Да его же тащат к реке!» — вдруг сообразила Мэри-Лу. Сбросив оцепенение, она со всех ног припустила обратно к берегу, благословляя свою мужскую одежду — штаны и грубую рубашку из домотканого полотна, — позволявшую ей бежать так быстро.

Она почти успела. Задыхаясь, прыгнула в воду и поплыла, когда горожане всё с тем же диким улюлюканьем и свистом, похожим на радостный визг стада свиней, швырнули свою жертву вниз с обрыва. Сперва кудесник-волшебник с коротким придушенным воплем камнем пошёл ко дну. Но потом всё-таки вынырнул, беспорядочно молотя по воде руками. Свет факелов дрожал и расплывался, отражаясь в реке. Мальчишки неистово плясали на обрыве и метко бросали в плывущего камни. Среди них был Ушастый Джимми, и Мэри-Лу свирепо подумала, что надерёт ему лопухастые уши, когда увидит в следующий раз.

Течение уносило кудесника-волшебника прочь от Ловелла. Мэри-Лу, торопясь и ловя ртом воздух, догнала его в несколько длинных гребков — плавала она как рыба — и ухватила за плечо. Его измученные запавшие глаза изумлённо и затравленно глянули на неё с испятнанного смолой лица. Она, не тратя слов, просто указала ему на свою лачугу, показавшуюся из-за излучины.

У Мэри-Лу сводило живот от напряжения: кудесник-волшебник был высоким и костлявым, но она всё-таки вытащила его на отмель у берега и поволокла за собой, пыхтя и задыхаясь. В конце концов он немного оклемался и начал послушно переставлять ноги, хоть и наваливался иногда на Мэри-Лу всей тяжестью.

Она затащила его в лачугу, лихорадочно размышляя, что же теперь ей делать, где спрятать его. Она почему-то была твёрдо уверена, что никто из горожан сегодня к ней не придёт — слишком уж они были взбудоражены и наверняка отправятся пить виски или молиться. Ну, а что же будет завтра?

Опустив спасённого человека на скомканный половичок, Мэри-Лу торопливо обтёрла себя ладонями и сухим тряпьём прямо поверх мокрой одежды и зажгла керосиновую лампу, чтобы рассмотреть кудесника-волшебника как следует. Он приоткрыл свои запавшие глаза, оказавшиеся отчаянно синими.

Мэри-Лу без стеснения ощупала его худые бёдра, чтобы проверить, не рассадил ли он себе нутро, и вздохнула с облегчением – бревно лишь сильно расцарапало его. Река смыла с него перья и кровь, но смола осталась на коже — чёрными широкими полосами и кляксами. Её надо было оттереть.

Кудесник-волшебник думал о том же.

— Ототри её с меня, парень, — простонал он, едва шевеля губами. — Давай, не щади моей шкуры. Я не могу в таком виде показаться на людях. А я ведь артист!

Он хрипло закашлялся — видно, всё-таки наглотался речной воды. Грудь его ходила ходуном.

— Как тебя зовут? — спросил он, немного отдышавшись.

— Лу, — без запинки ответила Мэри-Лу, решив, что не время ему объяснять, кто она и что. Взяла чистую тряпицу и начала осторожно, но настойчиво оттирать ему лицо. Его свалявшиеся, как войлок, волосы, скорее всего, придётся остричь, решила она. По счастью, у неё были хорошие стальные ножницы.

— А я — Саймон Фишборн, — прохрипел он и облизнул запёкшиеся губы. — Я фокусник. Циркач. Я думал… то есть я не думал… о Боже, я не думал, что они так рассвирепеют, поймав меня врасплох на простом фокусе, который я случайно испортил!

— Они ждали чуда, — рассудительно заметила Мэри-Лу, не прекращая своего занятия.

— Я же не Господь Бог, — пробормотал Саймон, морщась от боли.

«За это ты и поплатился», — подумала Мэри-Лу.

Его тело, тщательно отчищаемое ею от смолы, было тощим, но сильным и жилистым. Крепким.

— В этом вашем захолустье люди понятия не имеют о цирке, — с жаром продолжал Саймон, лихорадочно блестя своими синими глазами. — Что за дикари! Я выступал даже перед краснокожими в их палатках, в прериях! Мне, наверное, пора возвращаться обратно на Запад.

Пальцы Мэри-Лу с зажатой в них тряпицей дрогнули, и она выпалила, не раздумывая:

— Возьми меня с собой!

— Конечно, — так же без раздумий отозвался кудесник-волшебник, сонно глядя на неё. Веки его опускались. Он немного успокоился и отогрелся, перестав дрожать, когда она набросила на него своё лоскутное одеяло и заботливо укутала. — Ты же спас мне жизнь, Лу, ты добрый парень.

Когда его дыхание стало ровным, Мэри-Лу сняла и досуха выкрутила за порогом свою рубаху и штаны, устало улыбаясь. Натянула бумазейную сорочку и голубое холстинковое платье. Распустила по плечам влажные кудри.

Утром кудесника-волшебника ждал фокус… которого тот не ждал.

Мэри-Лу даже засмеялась тихонько, представляя себе, как же он удивится! И как удивятся мужчины Ловелла, найдя её хижину опустевшей. Им предстояло отныне обходиться без медовых бёдер Мэри-Лу, без её шоколадных грудей и страстных ночных стонов. Предстояло спать только со своими праведными жёнами, холодными, как рыбины, чёрствыми, как прогорклая ячменная лепёшка.

Мэри-Лу пожала плечами и потянулась всем телом, рассеянно и задумчиво глядя в чёрную бездну усыпанного звёздами неба.

Господь смотрел на неё звёздными глазами.

В кустах у реки пронзительно стрекотали цикады, на траве, высунув язык, растянулся уставший Фокс. Он бежал следом по берегу.

— Поплывёшь с нами, — решительно сказала ему Мэри-Лу.

В этих же кустах, полных цикад, у неё была спрятана старенькая лодка, с которой она рыбачила, выгребая на стремнину. Лодка эта, конечно же, вместит мужчину, женщину и собаку.

* * *

Праправнук Саймона Фишборна и Мэри-Лу — Лоуренс Фишборн — через много-много лет станет всемирно известным киноактёром, снявшись в роли Морфеуса в трилогии братьев Вачовски «Матрица».

Бонус: одна из первых ролей 14-летнего Ларри Фишборна в кино была в знаменитом фильме Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня» (Apocalypse Now)^


Название: Марина
Автор: sillvercat для fandom Americas 2016
Бета: Блэй
Размер: драббл, 225 слов
Пейринг/Персонажи: Эрнан Кортес/Марина
Категория: гет
Жанр: драма
Рейтинг: G
Краткое содержание: о женщине, породившей мексиканскую нацию
Примечание: подробнее о Малинче-Малинцин-Марине: здесь .
Иллюстрация: Jortagul
Ссылка на ФБ-16: тут.





Вот она стоит возле своего бородатого бога, эта смуглая женщина в длинном, до пят, белом платье, опустив глаза. Тени от ресниц лежат на её щеках, черноволосая голова покорно склонена долу, ноги босы.

Рабыня!

Её в числе двадцати других женщин майя подарили бородатым богам «для помола зерна», как скромно указали благочестивые хронисты конкистадоров, но в результате этого помола родился первый ребёнок смешанной крови, признанный его отцом и ставший родоначальником мексиканской нации — дон Мартин Кортес.

Малинче!

Она стала тенью своего бородатого бога, тенью неслышной, но не безгласной. Покорной, но не покорённой. Её собственная мать продала её торговцу рабами. Бородатый бог, которого она любила больше жизни, дважды дарил её другим знатным конкистадорам, и от одного из них она родила дочь, которую назвала своим именем, данным ей при крещении.

Марина!

Бородатый бог велел окрестить её, прежде чем взять в свою постель, её, дикарку, язычницу, смуглую, медовокожую, с волосами цвета ночи и кроткими глазами лани. Всесильный, он внимал на ложе её рассказам. Её советам. Её мольбам.

Рабыня и госпожа, она предала и спасла свой народ.

И её народ дал её бородатому богу то же имя, что и ей.

Малинцин.

* * *

«Женщина, которую индейцы стали называть «Малинцин», выучила испанский в достаточной степени, чтобы переводить с языка науатль непосредственно Эрнану Кортесу. Индейцы многозначительно также стали называть Кортеса «Малинцин», возможно, указывая на то, как сильно они стали связаны друг с другом».

@темы: американские тексты, ФБ-16, индейцы, фики